Глава 27. Исповедь

«Она спросила, о чём я жалею. Я сказал — ни о чём. Она сказала — врёшь. И я рассказал ей всё. Даже то, чего не рассказывал себе».

Дар Калеба сработал.

На следующее утро Авиэль проснулась и смогла сесть. Не встать — до этого было ещё далеко, — но сесть, оперевшись на подушки, и выпить чай, и съесть половину тоста. Элиас сидел рядом, невидящими глазами глядя в её сторону, и слушал, как она жуёт.

— Ты улыбаешься, — сказала она.

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься. Я слышу это по голосу.

— Как можно слышать улыбку?

— Улыбка меняет тембр. Ты не знал?

— Не знал. — Он действительно улыбался. — Я просто рад, что ты ешь.

— Я тоже рада. — Она откусила ещё кусочек. — Знаешь, о чём я думала ночью?

— О чём?

— О том, что я почти ничего о тебе не знаю. Ну, по-настоящему.

— Я рассказал тебе всё.

— Ты рассказал факты. Мать. Операция. Ребёнок. Но ты не рассказал, что ты чувствовал.

Элиас отставил кружку с кофе.

— Это не очень интересно.

— Это самое интересное, — возразила она. — Факты — это скелет. Чувства — это плоть. Я хочу знать твою плоть.

— Звучит как-то по-каннибальски.

— Не уводи тему.

Он вздохнул.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Что ты чувствовал, когда умерла мать? Когда ты ушёл из больницы? Когда сидел здесь один три года? Когда впервые увидел меня? Всё.

Элиас долго молчал. Потом заговорил — медленно, подбирая слова:

— Когда умерла мать, я ничего не почувствовал. Вообще. Я был на смене, мне позвонили, я положил трубку и пошёл оперировать. Только через три дня, когда я вернулся в пустую квартиру, меня накрыло. Я сидел на полу и выл. Час. Может, два. Потом встал и пошёл на работу.

— Ты не был на похоронах?

— Был. Но не плакал. Я вообще не плакал до недавнего времени. Ты меня разморозила.

Авиэль взяла его за руку.

— Расскажи про больницу. Про тот день.

— Ты знаешь.

— Факты. Не чувства.

Элиас сжал её пальцы.

— Я чувствовал... пустоту. Как будто я — оболочка. Руки двигаются, голос говорит, а внутри — ничего. Мальчик умер, и часть меня умерла с ним. Но я не мог показать это. Я должен был держаться. Для комиссии. Для коллег. Для друга, которого я покрывал.

— Ты злился на него?

— На анестезиолога? Нет. Он ошибся, но это мог быть я. Мы все ошибаемся. Просто цена ошибки в нашей работе — жизнь.

— Ты злился на себя?

— Да. — Он помолчал. — Я до сих пор злюсь. Не потому, что взял вину. А потому, что не смог спасти. Я был лучшим. Я думал, что могу всё. А оказалось — не всё. И это меня сломало.

— Ты поэтому не рисуешь людей?

— Откуда ты знаешь?

— Я видела твои картины. Там только море, маяк, чайки. Ни одного человека. Кроме меня.

— Ты — исключение.

— Почему?

— Потому что ты не человек. Была не человеком. — Он чуть усмехнулся. — А теперь я всё равно тебя не вижу.

Авиэль молчала.

— Когда я здесь оказался, — продолжил он, — я думал, что это конец. Я буду сидеть на маяке, пока не умру. Я никому не был нужен. Я сам себе не был нужен. Я просто... существовал. Как ты говорила — функция. Только не небесная, а земная. Смотритель. Зажигал фонарь, чинил крышу, кормил чайку. И всё.

— А потом?

— А потом ты упала с неба. — Он повернулся к ней. — Я не видел красок три года. А когда ты вошла, я увидел свет. Не глазами. Чем-то другим. Как будто внутри включили рубильник.

— Ты испугался?

— Очень. Я испугался, что это снова исчезнет. Что ты уйдёшь, и станет ещё темнее, чем было.

— Я не ушла.

— Да. Ты осталась. И это лучшее, что со мной случилось.

Авиэль притянула его к себе. Он уткнулся лицом в её плечо.

— Я тоже боялась, — сказала она. — Когда ты впервые посмотрел на меня. Не так, как смотрят на ангела — со страхом или благоговением. А так, как смотрят на человека. Ты спросил: «Вы упали с неба или просто мимо проплывали?» И я не знала, что ответить. Я впервые не знала, что ответить.

— Я думал, ты просто странная.

— Я и была странная. Я до сих пор странная.

— Мне нравится.

Они сидели обнявшись. Шрам на подоконнике тихо курлыкнула.

— Знаешь, чего я хочу? — спросила Авиэль.

— Чего?

— Выйти наружу. К морю. Пока у меня есть силы.

— Ты не можешь ходить.

— Ты можешь меня отнести.

— Там холодно.

— Там жизнь. Я хочу почувствовать ветер. В последний раз.

Элиас помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Пойдём.

---

Он нёс её на руках — осторожно, медленно спускаясь по тропе. Она была лёгкой, почти как ребёнок. Ветер с моря был холодным, но она подставляла ему лицо и улыбалась.

— Здесь пахнет солью, — сказала она.

— Да.

— И водорослями.

— Да.

— И свободой.

Он посадил её на большой камень у кромки воды. Волны лизали песок в нескольких шагах. Чайки кричали над головой.

— Ты можешь описать мне это? — попросил он. — Я не вижу.

— Море серое. Но не скучное — серебристое, с белыми барашками. Небо светлое, но облачное. Облака как перья. Чайки кружатся и орут. Одна села на камень рядом с нами и смотрит. Наверное, подруга Шрам.

— Шрам ревновать будет.

— Пусть. Ей полезно.

Элиас сел рядом и взял её за руку.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал.

— Что?

— Когда я уйду — не закрывайся. Не возвращайся в серый мир. Ты говорил, что три года был пустым. Я не хочу, чтобы ты снова стал пустым.

— Я постараюсь.

— Не «постараюсь». Обещай.

— Обещаю.

— И ещё. Рисуй. Ты рисуешь свет, даже когда не видишь его. Это редкий дар. Не закапывай его.

— Я не знаю, смогу ли. Без зрения.

— Сможешь. Ты же нарисовал меня по памяти.

— Это другое.

— Это то же самое. Ты рисуешь не глазами. Ты рисуешь сердцем. Или душой. Или чем-то ещё. Но у тебя получается.

Элиас сжал её пальцы.

— Ты говоришь как учительница.

— Я говорю как человек, который тебя любит. Это разные профессии.

Они сидели у моря, пока солнце не начало клониться к закату. Авиэль замёрзла, и он понёс её обратно. Она прижималась к нему, и он чувствовал, как бьётся её сердце — уже не так сильно, как раньше, но всё ещё бьётся.

Дома он уложил её в кровать, укрыл одеялом, сел рядом.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За море. За ветер. За всё.

— Это просто прогулка.

— Нет. Это жизнь. Ты дал мне ещё один кусочек жизни.

— Ты дала мне всю жизнь.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

— Я устала. Можно я посплю?

— Да. Спи. Я посторожу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она уснула. Он сидел рядом в темноте и слушал, как она дышит.

Неделя.

У них есть ещё неделя.