Глава 24. Слепота

«Я думал, что самое страшное — это смерть. Оказалось, самое страшное — это когда она ещё здесь, но уже уходит. И ты ничего не можешь сделать. Только смотреть. А потом перестаёшь видеть».

Ей стало хуже на пятый день после шторма.

Не резко — постепенно. Сначала она перестала вставать. Потом — есть. Потом голос стал тонким, как папиросная бумага, и каждое слово давалось с трудом.

Элиас не отходил от неё. Он спал в кресле у кровати, просыпался от каждого её вздоха, менял компрессы, поил с ложки. Шрам сидела на спинке кровати и не двигалась — только смотрела.

— Ты похож на призрак, — сказала Авиэль однажды утром.

— Я не сплю.

— Я знаю. Ты храпишь, но не спишь.

— Я не храплю.

— Храпишь. — Она чуть улыбнулась. — Это хорошо. Я слушаю твой храп и знаю, что ты рядом.

Элиас взял её руку. Пальцы были холодными, несмотря на одеяло и печь.

— Я всегда рядом.

— Знаю. — Она закрыла глаза. — Расскажи мне что-нибудь.

— Что?

— Всё равно. Твой голос — как одеяло.

Элиас задумался. Потом начал:

— Есть такая легенда. Про маяк на краю света. Говорят, там живёт старый смотритель, который никогда не спит. И каждую ночь он зажигает огонь. Но корабли давно не ходят этим путём. Маяк никому не нужен. А он всё равно светит.

— Почему? — прошептала Авиэль.

— Потому что он верит, что однажды кто-то увидит этот свет. И вернётся домой.

— Это грустная легенда.

— Зато красивая.

— Как всё у тебя.

Она замолчала. Элиас смотрел на её лицо — бледное, осунувшееся, но всё ещё прекрасное. Глаза были закрыты. Ресницы дрожали.

— Авиэль?

— Я здесь, — ответила она едва слышно. — Просто отдыхаю.

— Ты не...

— Нет. Ещё нет. — Она открыла глаза. В них больше не было золота. Только серый — цвет моря перед штормом. — Я скажу, когда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

---

К вечеру она вдруг сказала:

— Я хочу увидеть море.

— Ты не можешь встать.

— Ты можешь открыть окно.

Элиас распахнул ставни. Холодный воздух ворвался в комнату. Солнце садилось за горизонт, и небо было оранжево-розовым — он не видел цвета, но знал это по её прошлым описаниям.

— Красиво? — спросил он.

— Да. Очень. Как в тот раз, когда мы смотрели закат с маяка.

— Ты помнишь?

— Я помню всё. Абсолютная память, помнишь? Я ничего не забываю. — Она помолчала. — Это мой дар и моё проклятие.

— Почему проклятие?

— Потому что я буду помнить тебя. Даже после. А ты... ты будешь жить дальше. И однажды, может быть, забудешь моё лицо.

Элиас сжал её руку.

— Я никогда не забуду твоё лицо.

— Ты не знаешь. Время стирает всё.

— Не моё время. Я дальтоник, забыла? Я не вижу красок. Но твоё лицо — единственное, что я видел в цвете. Я не забуду его, даже если проживу сто лет.

Авиэль посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты странный человек, Элиас Вернер.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда. — Она улыбнулась и снова закрыла глаза. — Я устала. Можно я посплю?

— Да. Спи. Я посторожу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она уснула. Дышала тихо, неровно. Солнце село. В комнате стало темно.

Элиас сидел рядом и держал её за руку. Он не молился — он не умел. Но он говорил с ней, молча, одними губами.

«Не уходи. Пожалуйста. Ещё немного. Ещё один день. Один час. Пять минут. Я не прошу вечность. Я прошу ещё чуть-чуть».

Она не ответила. Но её пальцы чуть сжались — то ли во сне, то ли в ответ.

---

Ночью ей стало хуже.

Она проснулась от кашля — глубокого, рвущего. На губах появилась кровь. Элиас бросился к ней, приподнял, вытер лицо.

— Тише. Тише. Я здесь.

— Больно, — прошептала она. — В груди. Как будто что-то ломается.

— Я сейчас. Я принесу лекарство.

— Нет. Не уходи.

Он остался. Сел на кровать, обнял её, прижал к себе.

— Так лучше? — спросил он.

— Да. — Она прижалась щекой к его груди. — Твоё серддце. Всё ещё неровное.

— Это потому что ты рядом.

— Уже недолго.

— Не говори так.

— Я должна. — Она подняла голову и посмотрела на него. — Элиас. Ты помнишь, что я просила?

— Помнить тебя.

— Да. Но ещё — жить. Ты обещал.

— Я помню.

— Я хочу, чтобы ты знал: я прожила лучшую жизнь. Не долгую. Но лучшую. Я была ангелом — это не жизнь. Я стала человеком — и это было прекрасно. Потому что ты был рядом. Ты научил меня всему. Даже умирать.

Элиас молчал. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я знаю. Но я устала. Очень устала.

— Тогда отдыхай.

— Ты не отпускаешь.

— Я держу. Это разное.

Она чуть улыбнулась.

— Ладно. Держи. Ещё немного.

---

Под утро она заснула — глубоко, без снов. Элиас сидел рядом и смотрел, как поднимается солнце.

Он не заметил, когда именно это произошло. Просто в какой-то момент он поднял глаза к окну и понял: он не видит рассвета.

Вообще.

Небо было не серым. Оно было никаким. Чёрным. Или белым. Или и тем и другим одновременно. Как выключенный экран.

Он зажмурился, потряс головой. Открыл глаза.

Ничего.

— Авиэль, — позвал он тихо.

Она не ответила. Она спала.

Элиас встал, вытянул руки и пошёл к окну. Споткнулся о стул. Нашёл подоконник на ощупь. Поднял лицо к небу.

Ничего. Ни проблеска. Ни тени.

— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт.

Он знал, что это такое. Он читал об этом. У некоторых больных перед смертью отказывали органы чувств. Сначала зрение, потом слух, потом...

Он вернулся к кровати на ощупь. Нашёл её руку. Сжал.

— Я здесь, — сказал он. — Я всё ещё здесь. Просто теперь... в темноте.

Авиэль не ответила. Но её пальцы дрогнули. Она слышала.

Он сидел в темноте и держал её за руку. Солнце, должно быть, уже взошло. Где-то кричали чайки. Но для него мир стал чёрным.

И где-то внутри он знал: это конец.

Не её.

Их.