Глава 21. Признание

«Она сказала, что умирает. Не завтра, не через год — уже сейчас. Каждую минуту. И я наконец понял: она не боится смерти. Она боится, что я останусь один».

День самый человеческий закончился. Началась ночь — и с ней вернулась правда.

Они лежали в кровати, и Авиэль вдруг сказала:

— Завтра я хочу пойти к морю. Одна.

Элиас повернулся к ней.

— Зачем?

— Мне нужно... поговорить с собой. С той, которой я была.

— Я не понимаю.

— Я тоже, — она вздохнула. — Но я чувствую, что должна. Перед тем, как... — она замолчала.

— Перед чем?

— Перед тем, как станет хуже. Инквизитор сказал — тело будет разрушаться. Я пока чувствую себя хорошо. Но это ненадолго.

Элиас сел на кровати.

— Что ты чувствуешь? Конкретно.

— Усталость. Не как после долгого дня — другую. Как будто батарея садится. И ещё — холод. Иногда. Внутри.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что вчера был наш день. Я не хотела портить.

— Авиэль...

— Послушай, — она тоже села. — Я не хочу, чтобы ты тратил оставшееся время на тревогу. Я хочу, чтобы мы жили. Но я также хочу, чтобы ты был готов.

— К чему?

— К тому, что однажды утром я не проснусь. Или проснусь, но не смогу встать. Или встану, но не узнаю тебя. Мы не знаем, как именно это будет.

Элиас молчал. Его руки дрожали.

— Это несправедливо, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты упала, чтобы быть со мной. А теперь ты умираешь. Где смысл?

— Смысл в том, что я с тобой, — она взяла его лицо в свои ладони — теперь уже не прохладные, а горячие, почти лихорадочные. — Смысл в том, что я узнала, что такое любовь. Смысл в том, что я не жалею. Ни секунды.

Элиас закрыл глаза.

— Я не смогу без тебя.

— Сможешь. Ты сильный.

— Я не хочу быть сильным. Я хочу быть с тобой.

— Ты будешь. Всегда. Даже когда меня не станет — я буду в каждой твоей картине. В каждой ноте Баха. В каждом круассане из пекарни. Я никуда не уйду. Просто... стану другой.

— Это не одно и то же.

— Знаю. Но это всё, что у нас есть.

Она прижалась к нему. Он обнял её — крепко, до хруста. Как будто мог удержать. Как будто физическая сила могла остановить распад.

— Я не дам тебе уйти, — прошептал он.

— Ты не можешь, — ответила она. — Но ты можешь быть рядом. До конца.

— Я буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

---

Утром она ушла к морю.

Элиас стоял на крыльце и смотрел, как её фигура удаляется по тропе. Худая, в его старом свитере, с волосами, которые уже не светились. Она шла медленно, но ровно. Ещё держалась.

Шрам сидела у его ног и молчала. Даже чайка понимала.

Авиэль спустилась к тому самому месту, где вышла из воды много дней назад. Села на камень и стала смотреть на волны.

Она думала о Рае. О Канцелярии. О протоколах, которые больше не имели значения. О том, что она потеряла — и о том, что нашла.

Она не молилась. Ангелы не молятся. Но она говорила — тихо, одними губами, обращаясь не к Богу, а к себе прежней:

— Я не жалею. Ты слышишь? Я не жалею. Я прожила мало, но по-настоящему. Я была функцией, а стала человеком. Я не умела плакать — теперь умею. Я не знала вкуса — теперь знаю. Я не любила — теперь люблю. Этого достаточно.

Волна ударила о камни, и брызги долетели до её лица. Солёные. Как слёзы.

— Я боюсь только одного, — продолжала она. — Что он останется один. Он уже был один, и это его почти убило. Пожалуйста... если кто-то там слышит... позаботьтесь о нём.

Ответа не было. Только море шумело.

Она просидела там час. Потом встала и пошла обратно.

---

На полпути она споткнулась.

Просто камень попался под ногу. Ничего особенного. Но она не смогла удержать равновесие — нога подвернулась, и она упала на колени.

Боль была резкой. И странной — не в ноге, а где-то глубже. Как будто что-то внутри треснуло.

Она попыталась встать — и не смогла.

Тогда она закричала:

— Элиас!

Он услышал. Он, наверное, ждал на крыльце и смотрел на тропу. Он бежал к ней, не разбирая дороги, перепрыгивая через камни.

— Что случилось?!

— Нога, — сказала она. — Подвернула.

Он опустился рядом, ощупал лодыжку.

— Растяжение. Или трещина. Нужно в дом.

Он поднял её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Он нёс её к маяку и чувствовал, как она дрожит.

— Ты замёрзла.

— Нет. Это другое. Холод внутри. Он приходит волнами.

Элиас стиснул зубы и ускорил шаг.

Дома он уложил её на кровать, закутал в одеяло, растопил печь. Достал аптечку, осмотрел ногу — похоже, просто растяжение. Перевязал эластичным бинтом.

— Так больно? — спросил он, нажимая на лодыжку.

— Немного. Но не в этом дело.

— А в чём?

— Это началось, — сказала она тихо. — Разрушение. Инквизитор говорил — сначала кости.

Элиас замер.

— Ты уверена?

— Я чувствую. Как будто внутри всё стало тоньше. Как фарфор. Ещё немного — и треснет.

— Мы что-нибудь придумаем.

— Элиас.

— Мы придумаем! Я свяжусь с больницей, я...

— Элиас, — она взяла его за руку. — Остановись.

Он замолчал.

— Ты обещал быть рядом до конца. Это и есть конец. Не завтра. Не через месяц. Он уже начался. И я хочу, чтобы ты был здесь. Не в больнице. Не в аптеке. Здесь.

— Но...

— Никаких «но». Просто будь. Это всё, что мне нужно.

Элиас опустился на колени у кровати и уткнулся лицом в её ладонь.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу смотреть, как ты уходишь.

— А ты не смотри. Ты будь. Держи меня за руку. Рассказывай сказки. Читай Элиота. Это всё, что ты можешь сделать. И это всё, что я хочу.

Он поднял голову. По его щекам текли слёзы.

— Я люблю тебя. До чёртиков. До безумия.

— Я знаю. И я тебя. До последней минуты. До последнего вздоха. До последней клетки, которая развалится в моём теле. Я буду любить тебя, пока существую.

Они сидели так до темноты. Печь гудела. Шрам сидела на спинке кровати и не сводила с них глаз.

Свеча догорала.

Но они ещё были вместе.