Глава 20. Последний день

«Она спросила, какой он — самый человеческий день. Я не знал, что ответить. Тогда я просто взял её за руку, и мы пошли. И оказалось, что самый человеческий день — это когда ты не думаешь, что он последний».

Утро началось с солнца.

Впервые за много дней тучи разошлись, и над морем разлился золотой свет. Элиас проснулся и увидел, как лучи падают на лицо Авиэль. Она лежала рядом и смотрела на него.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Я ждала, когда ты проснёшься.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы сегодня был особенный день.

— Особенный?

— Самый человеческий, — она села на кровати. — Я хочу прожить его так, как люди живут свои лучшие дни. Без страха. Без мыслей о конце. Просто — день.

Элиас потёр глаза и сел рядом.

— Ты знаешь, что это невозможно? Мы всё равно будем помнить.

— Помнить — да. Но не думать. Это разница.

— Хорошо, — он взял её за руку. — Самый человеческий день. Давай начнём с завтрака.

— Нет, — она покачала головой. — Не здесь. Пойдём в город. В пекарню. Я хочу круассан и кофе. И чтобы миссис О'Брайен ворчала на тебя.

— Она всегда ворчит.

— Вот и хорошо. Это часть дня.

---

Они оделись и пошли в Грейпорт. Дорога, которую Элиас обычно проходил за час, сегодня заняла полтора — Авиэль то и дело останавливалась, чтобы посмотреть на море, на чаек, на цветок, пробившийся сквозь трещину в скале.

— Раньше я не замечала этого, — сказала она, разглядывая лепестки.

— Чего?

— Что мир такой... детальный. Каждый камень. Каждая травинка. Они все разные.

— Да. Люди тоже это не всегда замечают.

— Зря. Это красиво.

В пекарне миссис О'Брайен, как и было обещано, ворчала.

— Вернер, ты опять пришёл! Дважды в месяц — это рекорд. А ты, девочка, похудела. Он тебя что, не кормит?

— Кормит, — сказала Авиэль. — Но я сама не всегда ем.

— Ешь! — старуха сунула ей в руку лишний круассан. — В теле должна быть душа, а в душе — тело. Бесплатно. За счёт заведения.

Они сели у окна. Элиас пил кофе, Авиэль ела круассан и смотрела на улицу. За окном шли люди — рыбаки, торговки, дети с удочками. Обычный день. Обычная жизнь.

— Они не знают, — сказала она.

— О чём?

— О том, что каждый день — это чудо. Они просто живут. Это прекрасно.

— Ты говоришь как поэт.

— Я учусь у Элиота.

После пекарни они пошли на причал. Томми чинил сети и махал им рукой. Джейк, его брат, сидел рядом и выглядел уже почти здоровым.

— Мисс Авиэль! — крикнул Томми. — Я сделал новый кораблик! Хотите посмотреть?

Она подошла. Кораблик был крошечным, вырезанным из сосновой коры, с парусом из старой простыни.

— Красивый, — сказала она.

— Это для брата. Чтобы он больше не боялся моря.

— Он боится?

— Уже меньше. Вы ему помогли.

Авиэль посмотрела на Джейка. Тот встретил её взгляд и кивнул. Без слов. Но она поняла.

— Я рада, — сказала она.

— Приходите ещё! — крикнул Томми, когда они уходили. — Я научу вас делать кораблики!

— Обязательно, — ответила она.

И Элиас знал, что «обязательно» может не случиться. Но он ничего не сказал.

---

Днём они забрались в заброшенный кинотеатр.

Элиас отжал заднюю дверь — старую, ржавую, — и они вошли в тёмный зал. Экран был порван, кресла покрыты пылью. Но где-то в подсобке он нашёл старый проектор и коробку с плёнкой.

— Что это? — спросила Авиэль.

— Кино. Двигающиеся картинки. Я покажу.

Он запустил проектор. На экране заплясали чёрно-белые кадры — старый фильм, какая-то комедия. Авиэль смотрела, широко раскрыв глаза.

— Они двигаются, — прошептала она.

— Да.

— Это как жизнь. Только остановленная.

— В точку.

Они сидели в пустом зале, держась за руки, и смотрели кино. Проектор трещал, плёнка иногда рвалась, и Элиас склеивал её изолентой. Но это было неважно.

— Почему люди смотрят кино? — спросила она.

— Чтобы забыться. Чтобы прожить чужую жизнь. Чтобы почувствовать что-то.

— Я не хочу чужую жизнь. Мне нравится моя.

— Даже такая?

— Особенно такая.

---

Вечером они вернулись на маяк. Элиас достал старую бутылку вина — её подарил Морган на какой-то праздник много лет назад, и она так и стояла нетронутой.

— Что это? — спросила Авиэль.

— Вино. Алкоголь. Люди пьют его, когда празднуют.

— А мы что празднуем?

— Самый человеческий день.

Он разлил вино по кружкам. Авиэль понюхала, попробовала.

— Кислое. И горькое. И немного сладкое. Всё сразу.

— Как жизнь.

— Да. Как жизнь.

Они вышли на смотровую площадку. Солнце садилось в море, окрашивая небо в такие цвета, которых Элиас не видел, но которые мог представить по её описаниям.

— Расскажи, — попросил он.

— Что?

— Что ты видишь.

— Оранжевый. Розовый. Фиолетовый. Золотой. И море — как расплавленное стекло. И облака горят. Это так красиво, что больно.

— Больно?

— Да. Потому что это пройдёт. Но пока оно здесь — оно стоит боли.

Элиас обнял её сзади и положил подбородок ей на макушку.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— За что?

— За этот день. За все дни. За то, что научил меня быть человеком.

— Ты сама научилась.

— Нет. Без тебя я бы не смогла. Ты показал мне, ради чего стоит жить.

— Ради чего?

— Ради круассанов. Ради Баха. Ради корабликов из коры. Ради чаек. Ради дурацких фильмов. Ради этого заката. — Она повернулась к нему. — Ради тебя.

Элиас хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Просто помни это. Всегда.

— Я люблю тебя, — ответил он. — И буду любить. Даже когда...

— Тссс, — она прижала палец к его губам. — Мы договорились. Сегодня — без «когда». Сегодня — просто день.

— Просто день, — повторил он.

Солнце село. Небо стало тёмным. Зажглись звёзды — сначала одна, потом ещё, потом тысячи. Они стояли на вершине маяка и смотрели в бесконечность.

И это был самый человеческий день.