Глава 18. Тихая ночь

«Она спросила, что люди делают, когда любят. Я сказал — спят рядом. Просто спят. Без ничего. Она не поверила, что это возможно. Тогда я лёг рядом и доказал».

Ночь после ухода Инквизитора была тихой.

Странно тихой. Как будто море тоже понимало, что случилось что-то важное, и решило не мешать. Волны едва шелестели о скалы. Ветер стих. Даже Шрам, обычно беспокойная, заснула сразу и не просыпалась.

Элиас сидел на краю кровати и смотрел на Авиэль. Она стояла у окна — уже без его свитера, в одной рубашке, — и смотрела на звёзды.

— Иди сюда, — сказал он.

Она обернулась.

— Зачем?

— Просто иди.

Она подошла и села рядом. Кровать скрипнула.

— Что теперь? — спросила она.

— Ничего. Спать.

— Я не умею.

— Ты теперь человек. Научишься.

— А ты?

— А я буду рядом.

Она легла первой — на спину, вытянув руки вдоль тела, как статуя на средневековом надгробии. Элиас усмехнулся.

— Ты лежишь, как мумия.

— Я не знаю, как правильно.

— Расслабься. Повернись на бок. Закрой глаза. Представь что-нибудь приятное.

— Что, например?

— Например, завтрак. Или море. Или то, как ты впервые попробовала круассан.

Авиэль повернулась на бок и закрыла глаза.

— Я представляю тебя, — сказала она.

— Меня?

— Как ты читаешь Элиота. Как ты держишь кисть. Как ты смеёшься, когда я делаю что-то не так.

— Я не смеюсь. Я радуюсь.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Смех — это реакция. Радость — это чувство.

— Ты слишком умный для смотрителя маяка.

— Я слишком глупый для хирурга. Вот и пришлось менять профессию.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Расскажи мне сказку, — попросила она.

— Опять?

— Да. Ту, про маяк и пустой корабль. Мне понравилось.

Элиас лёг рядом, закинул руки за голову и начал рассказывать — тихо, медленно, растягивая слова:

— Жил-был человек, который построил маяк. Не этот, другой. На краю света. И каждую ночь он зажигал огонь. Корабли проходили мимо, благодарили гудками. Но однажды он заметил, что один корабль никогда не проплывает. Стоит на горизонте и не двигается...

Он рассказывал, а она слушала. Её дыхание становилось глубже, ровнее. Когда он дошёл до записки — «Спасибо, что светил. Этого было достаточно», — она уже спала.

Настоящим человеческим сном.

Элиас замолчал и долго смотрел на неё. В лунном свете её лицо казалось фарфоровым. Волосы разметались по подушке. Одна рука лежала на груди, другая — протянута к нему, будто она и во сне не хотела терять контакт.

Он взял её за руку. Пальцы были тёплыми. Человеческими.

— Спи, — прошептал он. — Я посторожу.

И сам не заметил, как уснул.

---

Проснулся он от того, что кто-то смотрел на него.

Авиэль сидела на кровати, скрестив ноги, и разглядывала его лицо с таким сосредоточенным видом, будто изучала редкий вид жука.

— Доброе утро? — сказал он хрипло.

— Ты храпишь, — сообщила она.

— Я не храплю.

— Храпишь. Негромко, но ритмично. Как старый генератор.

— Спасибо за сравнение.

— Пожалуйста.

Элиас сел, потёр лицо. За окном было серое утро. Чайка уже орала где-то внизу — требовала завтрак.

— Ты спала, — сказал он.

— Да. Я спала. — Она произнесла это с гордостью, будто сдала экзамен. — Мне снился сон.

— Какой?

— Будто я летела. Но без крыльев. Просто летела, и мне не было страшно. А внизу было море, и в нём отражались звёзды.

— Это хороший сон.

— Да. И я проснулась и не сразу поняла, где я. А потом услышала, как ты храпишь, и вспомнила.

— Я. Не. Храплю.

— Храпишь, — она коснулась кончика его носа пальцем. — Но мне нравится.

Элиас поймал её руку и поцеловал в ладонь.

— Что будем делать сегодня?

— Не знаю. А что люди делают по утрам?

— Завтракают. Потом — что придётся. У нас нет расписания.

— Это непривычно.

— Это свобода.

Она попробовала слово на вкус.

— Сво-бо-да. Красивое слово.

— Красивое. И страшное.

— Почему страшное?

— Потому что, когда ты свободен, ты сам отвечаешь за всё. Нет протоколов. Нет инструкций. Только ты и твой выбор.

Авиэль задумалась.

— Мне нравится.

— Что?

— Что я сама. И что ты рядом. Это как... — она искала слово, — ...как будто я не одна, но и не в клетке.

— Это и есть любовь, — сказал Элиас. — По крайней мере, какой она должна быть.

Они спустились на кухню. Элиас сварил кофе, Авиэль — уже сама, без его помощи — пожарила яичницу. Получилось почти хорошо. Только желток растёкся, но она сказала, что это «художественный замысел».

— Какой замысел? — спросил он.

— Желток символизирует солнце. А растёкшийся желток — рассвет.

— Ты придумываешь на ходу.

— Я учусь у тебя.

Они ели молча. Шрам ковырялась в своей миске. Дождь начал накрапывать по крыше.

— Знаешь, — сказала Авиэль, отставляя тарелку, — я думала о том, что сказал Инквизитор.

— О чём именно?

— О том, что у меня год. Или два. Я думала — это мало. А теперь думаю — это много.

— Почему?

— Потому что я никогда не жила. У меня была вечность, но я не жила. А теперь у меня есть год — и я живу каждую минуту. Вчера я впервые спала. Сегодня я впервые сама пожарила яичницу. Завтра...

— Что завтра?

— Завтра я хочу научиться плавать.

Элиас поперхнулся кофе.

— Плавать? В море? Оно ледяное.

— Я теперь человек. Человек должен уметь плавать. И ты научишь меня.

— Почему я?

— Потому что ты — мой человек.

Элиас посмотрел на неё.

— Ладно. Завтра — плавание. Сегодня — что?

Авиэль подошла к окну и посмотрела на серое небо.

— Сегодня — дождь. Дождливые дни тоже надо учиться проживать.

— И как мы будем их проживать?

— Расскажи мне про свою жизнь. Всё, что не рассказывал. Про детство. Про мать. Про первую любовь. Про всё.

— Это долго.

— У нас есть целый день. И целый год. Я хочу знать о тебе всё.

Элиас отставил кофе.

— Хорошо. Но это скучно.

— Ты не можешь быть скучным. Ты — человек, который рисует свет, не видя красок, и влюбился в ангела, который споткнулся о порог. Это не скучно.

— Ладно, — он сел поудобнее. — Тогда слушай.

И он начал рассказывать.

За окнами шёл дождь. Маяк молчал. А в кухне, за старым деревянным столом, бывший хирург рассказывал бывшему ангелу свою жизнь. И это было лучше любого Рая.