Глава 17. Первый поцелуй

«Она сказала, что поцелуй — это столкновение. Я сказал — нет. Поцелуй — это когда два одиночества встречаются и на секунду перестают быть одиночествами. Она подумала и согласилась».

Туман наползал медленно, как живое существо.

Он поднимался от моря, обнимал скалы, лизал подножие маяка. Внутри тумана что-то светилось — не ярко, а так, как светится гнилушка в тёмном лесу. Холодный, мертвенный свет.

Элиас и Авиэль стояли на крыльце. Он — с гарпуном в руке, она — с пустыми ладонями. Шрам спряталась внутри и не высовывалась. Чайки вообще умнее людей, когда дело касается опасности.

— Что мне делать? — спросил Элиас.

— Ничего. Просто будь рядом.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Он хотел возразить, но не успел. Туман сгустился в фигуру.

Инквизитор вышел из белой мглы, как актёр выходит из-за кулис. Высокий, даже выше Элиаса. Одетый в странное — не плащ, не ряса, а что-то, напоминающее жидкое зеркало, которое текло и переливалось. Лица не было — вместо него вращались кольца, внутри которых горели глаза. Множество глаз. Они смотрели сразу во все стороны.

Голос, когда он заговорил, звучал не изо рта — его не было, — а отовсюду. Как колокол, только тихий:

— Авиэль Пять-Семь-Три. Ты нарушила Догму.

— Я знаю, — сказала она.

— Ты вступила в эмоциональный контакт с человеком. Ты отпустила демона. Ты скрывалась от отчёта. И ты... — кольца на мгновение замерли, — ...ты пала.

— Да.

— Добровольно?

— Да.

Инквизитор помолчал. Кольца снова завращались.

— Это усложняет процедуру.

— Я не хочу упрощать.

— Ты понимаешь, что падение не освобождает тебя от ответственности? Ты всё ещё под юрисдикцией Канцелярии до тех пор, пока не истечёт срок твоей земной жизни.

— Я понимаю.

— И ты готова понести наказание?

— Какое?

Инквизитор шагнул ближе. Его зеркальное одеяние отражало маяк, море, их двоих — искажённо, как в кривом зеркале.

— Стандартная процедура: изъятие и перекалибровка. Ты вернёшься в Рай, твоя память будет очищена, твоя личность — перезаписана. Ты станешь другой. А这个人...

Он повернул кольца к Элиасу. Десятки глаз уставились на него.

— ...будет стёрт. Полностью. Память, душа, все следы существования.

— Нет, — сказала Авиэль.

— Это не просьба.

— Я говорю «нет». Я пала добровольно. Я больше не ангел. Ты не можешь меня перекалибровать. Я — человек.

— Ты — бывший ангел. Это разные категории.

— А он, — она указала на Элиаса, — просто человек. Он не нарушал никаких законов. Он не знал, кто я. Он дал мне кров, еду и... — она запнулась. — И всё. Он не виноват.

— Он свидетель.

— И что? Вы стираете всех свидетелей?

— Только тех, кто представляет угрозу балансу.

— Как он может угрожать балансу? — Авиэль шагнула вперёд, заслоняя собой Элиаса. — Он рисует картины. Он чинит маяк. Он кормит чайку. Это угроза?

Кольца Инквизитора вращались быстрее.

— Ты защищаешь его.

— Да.

— Это доказывает, что эмоциональная привязанность сохранилась даже после падения. Это аномалия.

— Это любовь, — сказала Авиэль. — И это не аномалия. Это нормально.

Элиас, который всё это время молча стоял за её спиной, наконец заговорил:

— Послушайте. Господин Инквизитор. Или как вас там. Я не знаю ваших законов. Я не знаю, что такое баланс. Но я знаю одно: если вы тронете её, вам придётся иметь дело со мной.

Инквизитор перевёл взгляд на него.

— Ты человек. Ты слаб.

— Возможно. Но я упрямый. И у меня есть гарпун.

— Гарпун не повредит мне.

— Да. Но я всё равно попытаюсь.

Повисла тишина. Кольца вращались. Глаза моргали не в такт.

— Ты не боишься, — констатировал Инквизитор.

— Уже нет.

— Почему?

Элиас посмотрел на Авиэль.

— Потому что она научила меня, что страх — это не отсутствие храбрости. Это просто другое чувство. А храбрость — это когда боишься, но делаешь.

Инквизитор долго молчал. Потом кольца сложились, и на месте лица проступило что-то вроде человеческих черт — смазанных, как отражение в воде.

— Авиэль Пять-Семь-Три. Я дам тебе выбор.

— Я слушаю.

— Первый вариант. Ты возвращаешься со мной добровольно. Я стираю这个男人а, но оставляю его душу нетронутой — она уйдёт на перерождение. Ты проходишь перекалибровку. Всё чисто.

— Второй?

— Ты остаёшься здесь. Я не трогаю тебя и его. Но ты подписываешь отказ от вечности. Твоя душа после смерти не вернётся в Рай. Она уйдёт в общий цикл. Ты забудешь всё, чем была. Переродишься кем-то другим. Возможно, деревом. Или камнем. Или другим человеком, который никогда не узнает, что когда-то был ангелом.

Авиэль молчала.

— И ещё, — добавил Инквизитор. — Твоя человеческая жизнь будет короткой. Падение повредило твою структуру. Ты проживёшь, возможно, год. Может, два. Не больше.

Элиас сжал гарпун так, что костяшки побелели.

— Это нечестно!

— Это баланс, — сказал Инквизитор.

— К чёрту баланс!

Авиэль положила руку на его плечо.

— Элиас. Тихо.

— Но...

— Тихо. — Она повернулась к Инквизитору. — Я выбираю второй вариант.

— Авиэль, нет! — Элиас схватил её за руку. — Ты слышал, что он сказал? Год. Может, два. Ты умрёшь!

— Все люди умирают, — сказала она спокойно. — Ты сам говорил.

— Но не через год! Не так быстро!

— Какая разница? Год с тобой стоит больше, чем вечность в Раю. Я уже сделала этот выбор.

Инквизитор кивнул — медленно, как механическая кукла.

— Хорошо. Контракт заключён.

Он поднял руку — длинную, зеркальную, — и из неё вырвался луч света. Он ударил Авиэль в грудь. Она вскрикнула и пошатнулась. Элиас подхватил её, не дав упасть.

Вспышка. Запах озона. И всё закончилось.

Инквизитор опустил руку.

— Ты теперь полностью человек. Без остатка. Твоё имя вычеркнуто из реестров. Живи. Или умирай. Это больше не наше дело.

Он начал отступать в туман.

— Подожди, — окликнул его Элиас.

Инквизитор остановился.

— Что?

— Ты сказал — год. Может, два. Это нельзя исправить?

Кольца дрогнули. На мгновение Элиасу показалось, что в глазах мелькнуло что-то похожее на... сожаление?

— Нет. Падение необратимо. Её тело не приспособлено к земной жизни. Оно будет разрушаться. Медленно. Болезненно. Но она сама выбрала это.

И он исчез. Туман рассеялся так же быстро, как появился, оставив после себя только мокрый песок и запах горелого сахара.

Элиас держал Авиэль в объятиях. Она тяжело дышала, но улыбалась.

— Ты сумасшедшая, — сказал он. — Ты просто сумасшедшая.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда! — он почти кричал. — Ты могла вернуться! Ты могла жить вечно! А вместо этого...

— Вместо этого я выбрала тебя. — Она дотронулась до его щеки. — Я не жалею.

Элиас смотрел на неё. Его руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.

— Год, — сказал он. — У нас есть год.

— Или два.

— Или два. Но это несправедливо.

— Справедливость — это выдумка, — сказала Авиэль. — В Раю я видела миллионы судеб, и ни одна не была справедливой. Но это не значит, что они не стоили того, чтобы их прожить.

Элиас молчал. Потом наклонился и поцеловал её.

Это был не первый поцелуй — первый случился на маяке, когда она ещё была ангелом. Но этот был другим. Не нежным, не осторожным. Отчаянным. Как будто он пытался вдохнуть в неё свою жизнь, свои годы, свои дни.

Она ответила. Её руки обвили его шею. Его — сжали её спину, там, где раньше были крылья.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали.

— Что это было? — спросила Авиэль.

— Это был поцелуй, — сказал он. — Настоящий. Не в лоб, не в щёку.

— Я знаю. Но почему сейчас?

— Потому что я понял, что могу потерять тебя в любой момент. И я не хочу терять время.

Авиэль провела пальцами по его губам.

— Тогда не теряй, — сказала она. — У нас есть год. Может, два. Давай не тратить его на страх.

— На что тогда?

— На всё. На музыку. На еду. На танцы. На ссоры. На примирения. На чаек. На стихи. На всё, что люди делают друг с другом, когда любят.

Элиас уткнулся лбом в её лоб.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда.

Они стояли на крыльце маяка, обнявшись. Туман ушёл. На небе зажглись первые звёзды. Шрам осторожно высунула голову из двери и, убедившись, что опасность миновала, недовольно курлыкнула.

— Она говорит, что мы мешаем ей спать, — перевела Авиэль.

— Пусть терпит. Мы празднуем.

— Что празднуем?

— Жизнь, — сказал Элиас. — У нас есть целая жизнь. Может, короткая. Но наша.

Она улыбнулась.

— Тогда давай праздновать.