Глава 16. Рана

«Я видел, как она смотрит на мои руки. Не как на инструмент. Не как на оружие. Как на что-то, что можно держать. Я отвык от того, что кто-то хочет меня держать».

Ближе к вечеру Элиас полез на маяк — проверить лампу. Линза в последние дни барахлила: свет мигал, прерывался, хотя генератор работал ровно. Он списывал это на возраст — линзе было больше ста лет, она имела право капризничать.

Авиэль увязалась за ним.

— Тебе не обязательно идти, — сказал он через плечо, взбираясь по винтовой лестнице.

— Я знаю. Но я хочу.

— Ты боишься меня одного оставить?

— Я боюсь оставить себя одну, — сказала она честно. — Без тебя.

Он остановился и обернулся.

— Ты теперь человек. Ты можешь побыть одна. С тобой ничего не случится.

— Дело не в том, что случится. Дело в том, что я не хочу, — она помедлила. — Раньше я не понимала этого. Одиночество было нормой. А теперь оно... холодное.

Элиас кивнул.

— Тогда пошли. Только осторожно, ступеньки старые.

Наверху было ветрено. Море шумело внизу, солнце уже клонилось к закату, и небо на западе наливалось розовым — хотя Элиас видел его просто светло-серым.

— Линза барахлит, — сказал он, открывая защитный кожух. — Надо посмотреть контакты.

Он достал инструменты и принялся за работу. Авиэль стояла у перил и смотрела на море. Ветер трепал её волосы, и она ёжилась — теперь, без крыльев, она чувствовала холод острее.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, не оборачиваясь.

— Что?

— Что угодно. О себе. О прошлом. Ты мало рассказываешь.

Элиас подкрутил какой-то болт и вытер руки тряпкой.

— Я не очень интересный.

— Это не тебе судить.

— Ладно, — он вздохнул. — Что ты хочешь знать?

— Почему ты стал хирургом?

Он помолчал.

— Из-за матери.

— Она болела?

— Да. Сердце. Клапанная недостаточность. Я был подростком, когда ей стало хуже. Сидел в больнице, смотрел, как она угасает. Хирург, который её оперировал, — старик с трясущимися руками, — спас её. Просто взял и спас. И я подумал: хочу так же. Хочу держать в руках чьё-то сердце и говорить: «Всё будет хорошо».

— Ты говорил ей это?

— Кому?

— Своей матери.

Элиас замер с гаечным ключом в руке.

— Да. Говорил. Когда она лежала в реанимации после операции. Она не слышала — была без сознания. Но я говорил.

— А потом?

— Она выжила. Прожила ещё десять лет. Умерла, когда я уже был в ординатуре. Я не успел попрощаться.

Авиэль повернулась к нему.

— Ты поэтому не прощаешься?

— В смысле?

— Ты никогда не говоришь «прощай». Ты говоришь «увидимся», «до завтра», «я посторожу». Но не «прощай».

Элиас посмотрел на неё.

— Ты очень наблюдательная.

— Я Архивариус. Вернее, была им. Это профессиональное.

— Ну да. — Он вернулся к линзе. — Я не люблю прощаться. Это как признать, что конец возможен. А я не хочу его признавать.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

Авиэль подошла и встала рядом.

— Тогда я тоже не буду прощаться.

— Договорились.

Он потянулся к дальнему контакту и вдруг пошатнулся — старая ступенька под ним хрустнула, и он на секунду потерял равновесие. Рука, которой он ухватился за край линзы, скользнула по стеклу. Он не упал — устоял, схватившись за перила, — но ладонь прошлась по острому металлическому краю.

— Чёрт, — выдохнул он.

Кровь пошла сразу. Тёмная, почти чёрная в его восприятии, она закапала на пол.

Авиэль дёрнулась к нему.

— Дай посмотрю.

— Пустяк. Царапина.

— Дай посмотрю, — повторила она с такой интонацией, что он не стал спорить.

Она взяла его ладонь в свои руки. Рана была неглубокой, но длинной — от основания большого пальца до запястья. Кровь текла быстро, смешиваясь с машинным маслом.

— Нужно промыть и перевязать, — сказала она.

— Ты говоришь как врач.

— Я говорила с врачом. — Она чуть улыбнулась. — Пойдём вниз.

Они спустились на кухню. Элиас сел на стул, Авиэль открыла аптечку — старый жестяной ящик с красным крестом, который он хранил под раковиной.

— Спирт, бинт, пластырь, — перечислила она, выкладывая содержимое. — Этого достаточно?

— Вполне. Давай, я сам.

— Нет. Ты ранен. Я обработаю.

Она взяла его руку и начала промывать рану. Движения были аккуратными, почти профессиональными. Элиас смотрел на неё и молчал.

— Ты дрожишь, — заметила она.

— Это не от боли.

— А от чего?

— От того, что ты касаешься меня.

Авиэль подняла глаза. Их взгляды встретились.

— Тебе неприятно?

— Наоборот. Слишком приятно.

Она чуть покраснела и вернулась к ране. Промыла спиртом. Элиас не поморщился — привык.

— Откуда ты знаешь, как обрабатывать раны? — спросил он.

— Я видела много ран. В разных телах, в разных веках. И я помню всё, что видела.

— Ты помнишь всё?

— Архивариусы ничего не забывают. Это часть нашей... теперь уже моей бывшей природы. Абсолютная память.

— Это проклятие или дар?

— И то и другое, — она начала бинтовать. — Я помню каждую душу, которую каталогизировала. Каждое лицо. Каждую смерть. Это тяжело. Но я помню и хорошее. Твой голос, когда ты читал Элиота. Запах картошки. Вкус круассана. Звук Баха.

— И это стоит того?

— Да. — Она завязала бинт и посмотрела на свою работу. — Готово.

Элиас поднял перевязанную руку и усмехнулся.

— Ты перевязала меня, как профессиональная медсестра.

— Я просто повторяла то, что видела.

— Может, тебе пойти в медицину?

— Сначала мне нужно научиться жить. А потом — посмотрим.

Элиас взял её руку — ту, что только что бинтовала его ладонь, — и поднёс к губам. Поцеловал кончики пальцев.

— Спасибо.

— Это просто перевязка.

— Это не просто. Ты заботишься обо мне. Это... — он запнулся. — Никто не заботился обо мне с тех пор, как умерла мать.

Авиэль молчала.

— Я не умею принимать заботу, — продолжил он. — Я привык быть тем, кто заботится. Кто режет, шьёт, чинит. А когда заботятся обо мне, я теряюсь.

— Значит, будем учиться вместе, — сказала она. — Ты — принимать заботу. Я — жить.

— Договорились.

Они сидели на кухне, держась за руки. Солнце за окном уже почти село. До прихода Инквизитора оставалось совсем немного.

— Элиас, — сказала Авиэль.

— Да?

— Если он придёт и всё закончится... я хочу, чтобы ты знал: ты был лучшей частью моей жизни. Даже если эта жизнь была короткой.

— Я же просил не прощаться.

— Это не прощание. Это правда.

Он сжал её пальцы.

— Я тоже. Ты — лучшее, что со мной случилось. Даже лучше, чем спасение той девочки, о которой я тебе не рассказывал.

— Какой девочки?

— Была одна пациентка. Пять лет. Порок сердца, почти безнадёжный. Я оперировал её восемь часов. В какой-то момент сердце остановилось. Я держал его в руке и массировал прямо в грудной клетке. Две минуты. И оно забилось. — Он посмотрел на свою перевязанную ладонь. — Это было чудо. Я думал, что ничего лучше в моей жизни не будет. А потом ты споткнулась о порог.

Авиэль улыбнулась.

— Я не споткнулась. Я просто не заметила порог.

— Это одно и то же.

— Нет. «Споткнулась» — это ошибка. А «не заметила» — это судьба.

Элиас посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ладно. Пусть будет судьба.

Шрам, сидевшая на своём обычном месте, вдруг встрепенулась и тревожно закричала.

Они оба повернулись к окну.

С моря шёл туман. Густой, белёсый. Он двигался слишком быстро для обычного тумана. И в нём, где-то далеко, мелькали огни.

— Он идёт, — сказала Авиэль.

— Да, — Элиас встал. — Я встречу его.

— Мы встретим его, — поправила она.

Они вышли на крыльцо маяка и стали ждать.