Глава 15. Воспоминания о Рае

«Я спросил её, скучает ли она по дому. Она долго молчала. Потом сказала: "Дом — это не место. Дом — это когда тебя ждут". И я понял, что маяк стал для неё домом. А я — тем, кто ждёт».

День тянулся медленно, как мёд с ложки.

После падения Авиэль изменилась. Не внешне — внешне она была всё той же: высокая, бледная, с острыми скулами и светлыми волосами. Но внутри что-то переключилось. Элиас видел это по тому, как она двигалась, как говорила, как смотрела на вещи.

Раньше она смотрела как исследователь. Теперь — как человек.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

Они сидели в мастерской. Авиэль рассматривала его картины — те, что стояли вдоль стен, прикрытые старыми простынями. Он не показывал их ей специально, но она сама нашла.

— Я думаю о Рае, — сказала она.

— Скучаешь?

— Нет. Вспоминаю.

Она откинула простыню с очередного холста. Там было море — серое, с белыми барашками волн. Он написал его год назад, в особенно паршивый день.

— Расскажи мне, — попросил он. — Про Рай. Ты обещала.

Авиэль села на старый табурет и сложила руки на коленях.

— С чего начать?

— С начала. Как он выглядит? Чем пахнет? Кто там живёт?

— Рай не пахнет, — сказала она. — Это первое, что я заметила на Земле. У вас всё имеет запах. Еда, люди, море, дождь, даже камни. В Раю запахов нет. Только озон. И то не везде.

— А как он выглядит?

— По-разному. Там нет постоянной формы. Пространство подстраивается под того, кто в нём находится. Для меня Рай — это... — она задумалась. — Библиотека. Бесконечная библиотека. Стеллажи уходят вверх, насколько хватает глаз. В них — книги. Миллиарды книг. Каждая книга — это человеческая душа. Или отчёт о миссии. Или протокол.

— И ты их читала?

— Нет. Я их каталогизировала. Архивариусы не читают. Мы систематизируем.

— Звучит скучно.

— Так и есть, — она чуть улыбнулась. — Но я не знала, что это скучно, пока не попробовала другое.

Элиас сел напротив.

— А другие ангелы? Какие они?

— Разные. Есть Серафимы — это высший чин, они почти не имеют физической формы. Просто свет и звук. Есть Престолы — они управляют законами физики. Есть Херувимы — стражи. Есть мы, Архивариусы. Есть ещё много других. Но все мы... одинаковые.

— В каком смысле?

— У нас нет индивидуальности. Вернее, она есть, но она не поощряется. Мы — функции. У каждой функции своё имя и свой номер. Мой номер — Пять-Семь-Три.

— Авиэль — это не номер.

— Авиэль — это имя, которое я выбрала сама. Когда спустилась на Землю в первый раз, много веков назад. Мне нужно было назваться человеком, и я выбрала это имя. Оно понравилось мне больше, чем номер.

— Что оно значит?

— Ничего. Просто набор звуков. Но теперь оно моё.

Элиас взял её за руку.

— Расскажи про свою первую командировку.

Авиэль помолчала, потом заговорила:

— Это было в четырнадцатом веке. В Европе. Чума. Я должна была сопровождать души умерших. Их было так много, что мы не справлялись. Я видела, как люди умирают, держась за руки. Как матери накрывают детей собой. Как священники отказываются уходить из заражённых деревень. Я не понимала этого. Зачем оставаться, если можно убежать? Зачем умирать ради кого-то, если твоя душа всё равно уйдёт на перерождение?

— А теперь понимаешь?

— Теперь — да. Потому что я сама готова умереть ради тебя. И это не математика. Это что-то другое.

Элиас молчал.

— Там, в Раю, — продолжила она, — всё подчиняется законам. Баланс. Эффективность. Порядок. Это красиво, по-своему. Как часы. Но часы не любят. Они просто идут.

— А здесь?

— Здесь всё ломается. Часы спешат или отстают. Люди ошибаются. Плачут. Смеются невпопад. Готовят невкусную картошку. Но именно поэтому здесь — жизнь. Не функция. Жизнь.

Элиас встал и подошёл к окну.

— Ты жалеешь? Что упала?

— Нет. Я жалею только о том, что не упала раньше.

Он повернулся к ней.

— А как же вечность? Ты потеряла вечность.

— Вечность ничего не стоит, если ты проводишь её один. А здесь... — она подошла к нему и положила ладонь ему на грудь, где билось сердце. — Здесь у меня есть ты. Этого достаточно.

Элиас обнял её. Они стояли в мастерской, окружённые картинами, которые он никогда никому не показывал. И он подумал, что она — единственный человек, кому он хочет их показать.

— Можно я посмотрю остальные? — спросила она, будто услышав его мысли.

— Да, — сказал он. — Давай.

---

Он показывал ей картины одну за другой. Вот маяк в шторм. Вот чайка на закате. Вот море, спокойное и серое. Вот старый причал в тумане.

Авиэль рассматривала каждую долго, внимательно.

— Ты рисуешь свет, — сказала она. — Даже когда не видишь его. Ты всё равно рисуешь свет.

— Это компенсация, наверное.

— Нет. Это дар. Ты видишь то, чего нет. И делаешь это видимым для других.

Элиас пожал плечами.

— Я просто рисую.

— Ты просто живёшь. Но это и есть самое сложное.

Она остановилась у последнего холста — того самого, который он начал недавно. Портрет. Её портрет. Он был почти закончен.

— Это я, — сказала она.

— Да.

— Здесь у меня крылья.

— Я рисовал по памяти. Ты показывала их мне один раз.

Авиэль провела пальцами по холсту.

— Ты нарисовал меня такой, какой я была. Но я уже не такая.

— Ты лучше.

— Я другая.

— Ты — это ты. С крыльями или без. Я рисовал не ангела. Я рисовал тебя.

Авиэль повернулась к нему. Её глаза блестели — теперь уже не золотом, а обычной человеческой влагой.

— Ты опять говоришь странные вещи.

— Ты опять повторяешься.

Она улыбнулась.

— Я хочу научиться рисовать.

— Рисовать?

— Да. Ты научил меня готовить. Слушать музыку. Танцевать. Теперь научи рисовать.

Элиас задумался.

— Это сложнее.

— Я справлюсь.

— Хорошо, — он достал чистый холст и поставил его на мольберт. — Давай начнём с простого. Нарисуй что-нибудь. Что угодно.

Авиэль взяла кисть и замерла.

— Я не знаю, что рисовать.

— Что ты видишь?

— Тебя.

— Тогда рисуй меня.

Она макнула кисть в краску и начала. Элиас смотрел, как она работает. Движения были неуверенными, но точными. Она не рисовала линии — она как будто вырезала изображение из пустоты.

Через полчаса она отступила от мольберта.

— Готово.

Элиас подошёл и замер.

На холсте был он. Не совсем реалистично — пропорции чуть нарушены, плечи слишком широкие, глаза слишком большие. Но это был он. И в груди у него, там, где сердце, Авиэль нарисовала свет. Маленький жёлтый огонёк.

— Что это? — спросил он.

— Твоя душа, — сказала она. — Я видела её с самого начала. Она светится. Даже когда ты думаешь, что потух.

Элиас долго смотрел на картину. Потом на неё.

— Ты невозможная, — сказал он.

— Я человек. Мы все невозможные.

Он притянул её к себе и поцеловал в макушку.

За окнами садилось солнце. До прихода Инквизитора оставалось несколько часов.

Но пока — они рисовали.