Глава 14. Тень на песке

«Она сказала, что ангелы не отбрасывают тени. Я посмотрел на песок — и увидел серый силуэт. Её тень. Она появилась раньше, чем крылья исчезли. Наверное, это и есть любовь. Ты становишься человеком раньше, чем понимаешь это».

Рассвет они встретили на пляже.

Элиас разбудил её за час до солнца — тихо тронул за плечо, и она открыла глаза сразу, без перехода, как будто и не спала. Хотя нет — она не спала. Она просто ждала.

— Пора, — сказал он.

— Пора, — согласилась она.

Они оделись молча. Элиас натянул свой старый плащ, Авиэль накинула его свитер поверх рубашки. Шрам проводила их сонным взглядом и снова спрятала голову под крыло. Чайки не любят рассветы.

Они спустились по тропе к пляжу — тому самому, где она вышла из воды шесть дней назад. Море было спокойным, небо — серым, но на востоке уже розовела тонкая полоса. Камни под ногами были холодными и скользкими от ночной росы.

Элиас остановился у кромки воды.

— Здесь?

— Здесь, — сказала Авиэль. — Там, где я упала. Это... символично.

— Ты стала говорить как я.

— Я учусь.

Они встали лицом друг к другу. Ветер трепал её волосы, и они светились в предрассветных сумерках — серебро с проблесками золота. Глаза горели тем самым светом, который Элиас видел в первый день и который до сих пор не мог описать словами.

— Расскажи мне, как это будет, — попросил он.

— Я не знаю точно. Я никогда не падала.

— А другие?

— Я видела однажды. Давно. Ангел по имени Самаэль. Он полюбил женщину. Когда он падал, это было... красиво и страшно. Крылья горели. Он кричал. Но потом, когда всё закончилось, он улыбался.

— Он выжил?

— Да. Он стал смертным. Прожил с ней тридцать лет. Умер от старости. Она умерла через год после него. Их души ушли на перерождение вместе.

— Это хороший конец.

— Да. Но до него было много боли.

Элиас взял её за руки.

— Ты готова к боли?

— Я готова к тому, что будет потом, — сказала она. — А боль — это цена.

— Я бы заплатил за тебя, если бы мог.

— Я знаю. Но это мой долг. Мой выбор. Мои крылья.

Она высвободила руки и отошла на несколько шагов к воде. Сняла свитер — осталась в одной рубашке, которая хлопала на ветру. Встала босиком на мокрый песок.

— Отойди, — сказала она. — Будет ярко.

— Я не боюсь яркого.

— Дело не в страхе. Если ты посмотришь прямо, ты можешь ослепнуть. А я хочу, чтобы ты видел меня потом.

Элиас отступил на несколько шагов. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

Авиэль закрыла глаза.

Сначала ничего не происходило. Потом воздух вокруг неё начал дрожать — как над костром. Запах озона стал сильнее. И из её спины начали проступать крылья.

На этот раз они были другими — не полупрозрачными, а яркими, как жидкое пламя. Зелёный, фиолетовый, золотой. Они развернулись во всю ширину — метра три в размахе, — и от них исходил гул, низкий и мощный, как органная нота.

Элиас замер.

— Авиэль...

— Молчи, — сказала она. — Сейчас.

Она подняла руки к небу — и крылья начали гореть.

Это было не обычное пламя. Оно было холодным, белым, как магний. Оно не дымило. Просто пожирало световые плоскости, превращая их в искры. Искры падали на песок и гасли с тихим шипением.

Авиэль закричала.

Элиас рванулся к ней, но остановился. Она предупреждала. Не вмешиваться. Не смотреть прямо. Но он не мог не смотреть.

Крылья горели минуту. Может, две. Время растянулось, как резина. Каждая секунда была вечностью. Авиэль стояла в центре холодного огня, и её крик становился тише — не потому, что боль уходила, а потому, что голос кончался.

Потом всё закончилось.

Крылья исчезли. Последние искры упали в море. Авиэль пошатнулась и упала на колени.

Элиас бросился к ней.

— Авиэль!

Она подняла голову. Её лицо было бледным, губы — синими. Но глаза... глаза больше не светились. Они были просто светлыми. Как у человека.

— Получилось, — прошептала она. — Я упала.

— Ты как? Больно?

— Уже нет. Только... — она дотронулась до спины. — Там пусто.

Он помог ей подняться. Она стояла нетвёрдо, как ребёнок, который только учится ходить. Он накинул ей на плечи свитер и прижал к себе.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— Ты повторяешься.

— И ты всё равно сумасшедшая.

— Я знаю.

Они стояли у кромки воды, обнявшись. Солнце наконец выглянуло из-за горизонта и залило пляж золотым светом.

— Смотри, — сказал Элиас.

Она обернулась. На мокром песке лежали две тени. Длинные, серые. Одна принадлежала ему. Другая — ей.

— У меня тень, — сказала она.

— Да.

— Настоящая.

— Ага.

Авиэль долго смотрела на свой силуэт на песке. Потом подняла глаза на Элиаса.

— Значит, я теперь человек.

— Да.

— И я умру.

— Когда-нибудь. Не сейчас.

— Но умру.

Элиас взял её лицо в ладони.

— Все умирают, Авиэль. Я умру. Ты умрёшь. Шрам умрёт. Даже маяк когда-нибудь рухнет. Но это не повод не жить. Это повод жить так, чтобы каждая минута имела смысл.

— Ты научишь меня?

— Чему?

— Жить. Как человек.

Элиас улыбнулся.

— Я попробую.

Она положила голову ему на плечо. Они стояли на рассветном пляже, и волны лизали их босые ноги. Где-то в городе закричали чайки. На маяке погас фонарь — автоматика сработала на восход.

Новый день начался.

---

Они вернулись на маяк. Авиэль шла медленно — ноги дрожали, но она отказывалась от помощи.

— Я должна научиться ходить сама, — сказала она. — Без крыльев.

Элиас не спорил. Он шёл рядом и ловил её, когда она спотыкалась.

Дома он усадил её на стул и сварил чай.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня выпотрошили, — сказала она. — Но это приятно. Странно, правда?

— Ты потеряла часть себя.

— Я потеряла то, что мне не принадлежало. Крылья были выданы Канцелярией. А это, — она дотронулась до груди, — это моё. Сердце. Или то, что теперь вместо него.

Элиас сел рядом.

— Я слышал, как ты кричала. Я чуть не...

— Я знаю. Ты держался. Ты молодец.

— Я не молодец. Я трус. Я боялся за тебя.

— Бояться за кого-то — это храбрость, — сказала она. — Трусость — это когда боишься только за себя.

— Ты опять говоришь как философ.

— Я учусь у тебя.

Чай был горячим и сладким — он добавил сахар, хотя она не просила. Она выпила полкружки и вдруг поморщилась.

— Что-то не так? — спросил Элиас.

— Чай. Он другой.

— Другой?

— Я чувствую его иначе. Раньше он был просто горячей жидкостью. А теперь... — она сделала ещё глоток, — ...теперь у него есть оттенки. Сладость. Горечь. Терпкость. Это как музыка, только для языка.

— Твои чувства обострились.

— Или просто появились.

Элиас забрал у неё кружку и поставил на стол.

— Авиэль, я должен тебе кое-что сказать.

— Что?

— Сегодня ночью придёт Инквизитор. Он всё ещё придёт. Даже если ты пала, он должен убедиться. Он будет здесь.

— Я знаю.

— И если он решит, что ты всё ещё представляешь угрозу...

— То он меня уничтожит. Я тоже это знаю.

Элиас сжал кулаки.

— Я не дам ему.

— Ты не сможешь его остановить.

— Смогу. Или умру, пытаясь.

Авиэль взяла его за руку.

— Послушай меня. Если сегодня всё закончится... если он решит стереть меня... я хочу, чтобы ты знал: я не жалею. Ни о чём. Даже если это последний день — он того стоил.

— Не говори так.

— Я должна. Потому что ты человек, а люди забывают говорить важные вещи. Я не хочу забыть.

Элиас молчал. Его глаза были сухими, но внутри всё кипело.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты не можешь знать, потому что ты только учишься чувствовать. Но я люблю тебя. Я влюбился в тебя в тот момент, когда ты споткнулась о порог и сделала вид, что так и надо. Когда ты сказала, что чай горький. Когда ты отпустила демона, потому что он застрял. Когда ты плакала от Баха. Я люблю тебя, Авиэль. И если Инквизитор захочет тебя забрать, ему придётся пройти через меня.

Авиэль посмотрела на него долгим взглядом. Потом наклонилась и поцеловала его — медленно, нежно.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она, когда отстранилась. — Я не знала, что это так называется. Но теперь знаю.

Шрам, сидевшая на подоконнике, тихо курлыкнула.

— Даже она понимает, — усмехнулся Элиас.

— Она умная птица.

— Она просто хочет есть.

— Это не отменяет ума.

Они рассмеялись. Смех был нервным, но настоящим. День шёл своим чередом. Солнце поднималось выше. Море шумело внизу.

Вечером придёт Инквизитор.

Но пока — было утро.