Глава 13. Уроки человечности: Часть 2 - Музыка

«Она сказала, что музыка — это просто вибрации. Я поставил ей пластинку. Через три минуты она сидела на полу и не могла говорить. Я понял: она не знала, что вибрации могут быть такими».

День второй.

Авиэль проснулась — вернее, вышла из режима перезагрузки — и не сразу поняла, где находится. Кровать была чужой. Потолок — низким, деревянным. Пахло скипидаром, табаком и человеком.

Она повернула голову. Элиас сидел в кресле у окна с книгой в руках. За окном было серо.

— Доброе утро, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты спала.

— Я не сплю.

— Ты была с закрытыми глазами и не реагировала на чайку. Это сон.

— Я перезагружалась.

— Как скажешь.

Она села. Свитер, который дал ей Элиас, сбился набок. Она поправила его.

— Что ты читаешь?

— Элиота. Снова. Я решил, что тебе нужно больше поэзии.

— Зачем?

— Потому что, — он закрыл книгу и посмотрел на неё, — поэзия — это музыка слов. А ты ещё не слышала музыку.

— Я слышала. В баре играла та песня.

— Это была фоновая музыка. А я говорю про ту, которую слушают в тишине. Которая меняет что-то внутри. Ты готова?

— К чему?

— К уроку номер два.

---

Он снова достал проигрыватель. На этот раз пластинка была другой — не блюз, а что-то классическое. Он бережно сдул с неё пыль и опустил иглу.

— Это Бах, — сказал он. — «Ария на струне соль». Не спрашивай, почему так называется. Просто слушай.

Зазвучала музыка. Медленная, тягучая, как мёд. Струнные инструменты плели мелодию — нежную, почти болезненную.

Авиэль сидела на стуле, выпрямившись, и слушала. Её глаза были открыты, но взгляд — где-то далеко.

Элиас наблюдал за ней. Он видел, как меняется её лицо. Сначала — сосредоточенность. Потом — удивление. Потом — что-то, похожее на растерянность.

— Что с тобой? — спросил он тихо.

— Я не знаю, — прошептала она. — Это... оно делает что-то со мной.

— Что именно?

— Как будто... — она дотронулась до груди. — Здесь. Вибрация. Но не снаружи. Внутри.

— Это и есть музыка.

— Но это же просто звуки. Частоты. Волны.

— Да. А ещё — математика. Бах был математиком. Он писал ноты, как уравнения. Но результат — не формула. Результат — вот это. Твоё лицо.

Авиэль не ответила. Она закрыла глаза и слушала. Музыка нарастала, и она чувствовала, как что-то внутри поднимается вместе с ней. Как волна, которая идёт откуда-то из живота к горлу.

Когда ария закончилась, она открыла глаза. По щекам текли слёзы.

— Опять, — сказала она. — Почему я всё время плачу?

— Потому что ты живая, — Элиас присел рядом. — Живые плачут. От лука, от музыки, от слов.

— Это неэффективно.

— Зато честно.

Авиэль вытерла слёзы рукавом его свитера.

— Поставь ещё, — попросила она.

— Другую?

— Ту же. Я хочу понять, как это работает.

Он поставил арию снова. И она слушала. На этот раз — с открытыми глазами, внимательно, как исследователь.

— Там есть структура, — сказала она на середине. — Повторяющийся паттерн. Но каждый раз — чуть иначе.

— Это вариации.

— И то, что я чувствую — это реакция на изменения паттерна?

— Наверное. Или на то, что паттерн красивый.

— Красота — это математика?

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда красота — это когда ты сидишь на моей кухне в моём свитере и плачешь от Баха. Это не математика. Это просто ты.

Авиэль посмотрела на него.

— Ты говоришь странные вещи.

— Я говорил, что я не поэт.

— Нет, — она покачала головой. — Ты поэт. Просто ты не знаешь об этом.

Элиас отвёл глаза. Ему вдруг стало неловко.

— Ладно, — сказал он. — Хватит Баха. Давай я поставлю тебе что-нибудь другое. Что-нибудь... земное.

— Что значит «земное»?

— То, подо что танцуют. Или плачут. Или напиваются. У меня где-то был старый рок-н-ролл.

Он порылся в коробке с пластинками и достал заезженный диск.

— Элвис Пресли. Король.

— Король?

— Ну, так его называли. Слушай.

Игла опустилась, и из динамиков полился голос — бархатный, тягучий, с лёгкой хрипотцой. Ритм был быстрее, чем у Баха.

— Это другая музыка, — заметила Авиэль.

— Да. Это рок-н-ролл.

— Для чего она?

— Чтобы двигаться. Чтобы забыться. Чтобы чувствовать себя живым.

Авиэль прислушалась. Потом встала и начала двигаться — неуверенно, покачиваясь.

— Я не знаю, как танцевать под это.

— Просто делай, что хочет тело.

— Моё тело ничего не хочет.

— Врёшь. Оно уже двигается.

Она действительно двигалась — медленно, но ритмично. Элиас встал и начал двигаться вместе с ней. Они не касались друг друга — просто танцевали посреди кухни под старый рок-н-ролл. Шрам сидела на спинке стула и смотрела на них с видом критика.

— Я чувствую что-то, — сказала Авиэль.

— Что?

— Как будто энергия. Но не моя. Она идёт от музыки.

— Это ритм.

— Это приятно.

— Да.

Они танцевали, пока пластинка не кончилась. Потом стояли, тяжело дыша.

— Ещё, — сказала Авиэль.

— Ещё Элвиса?

— Ещё музыки. Вообще. Я хочу услышать всё.

Элиас рассмеялся.

— Это займёт больше двух дней.

— Тогда давай начнём.

Они просидели над пластинками до вечера. Элиас ставил всё подряд — джаз, блюз, классику, что-то народное, что-то странное, чему он сам не знал названия. Авиэль слушала, закрыв глаза, и её лицо менялось с каждой новой мелодией.

— Это как языки, — сказала она наконец. — Разные языки. И музыка говорит на всех сразу.

— Да, — сказал Элиас. — Ты поняла.

— Но я не понимаю слов.

— Слова не важны. Важно, что ты чувствуешь.

— Я чувствую... — она задумалась. — Много. Слишком много. Это как если бы я стояла под водопадом.

— Это называется «перегрузка».

— Это плохо?

— Нет. Это значит, что ты открыта. Что ты впускаешь мир.

Авиэль кивнула. Потом вдруг сказала:

— Научи меня танцевать. По-настоящему.

— Мы же танцевали.

— Нет. Тот танец, который ты показывал вчера. Медленный. Когда ты держал меня.

Элиас посмотрел на неё.

— Это был не танец. Это было... — он запнулся.

— Что?

— Не знаю. Просто я хотел быть ближе.

— Я тоже хочу.

Он встал, протянул руку. Она взяла её. Он включил старую блюзовую пластинку — ту самую, что они слушали вчера. Игла зашипела, и хрипловатый голос наполнил кухню.

— Положи руку мне на плечо, — сказал он. — Вторую — в мою ладонь. Моя рука — на твоей талии. Вот так. Теперь просто покачиваемся. Влево. Вправо. Медленно.

Они двигались по кухне. Их тени на стене были одним целым.

— Я чувствую твоё серддце, — сказала Авиэль.

— Оно опять неровное?

— Да. Но теперь я знаю, что это не болезнь.

— А что?

— Это реакция на меня. Я вызываю у тебя аритмию.

— Звучит как диагноз.

— Диагноз — это не всегда плохо. Иногда диагноз просто объясняет то, что уже есть.

Элиас наклонился и коснулся губами её лба.

— Ты говоришь как хирург.

— Я учусь у тебя.

Они танцевали, пока за окном не стемнело. Потом сидели на крыльце маяка и смотрели на звёзды. Авиэль держала в руках кружку с остывшим чаем. Элиас курил.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что у меня осталось чуть больше суток.

— Ты решила?

— Что?

— Падать. Или возвращаться.

Авиэль долго молчала.

— Я не хочу возвращаться. Но я боюсь падать.

— Я понимаю.

— Если я упаду, я потеряю всё, что знала. Всё, чем была. Я стану другой.

— Да.

— И я не знаю, понравится ли тебе эта другая.

Элиас затушил сигарету и повернулся к ней.

— Послушай меня. Я влюбился не в ангела. Я влюбился в тебя. В ту, которая спотыкается о порог. Которая не умеет разбивать яйца. Которая плачет от музыки и описывает картошку как симфонию. Будешь ты с крыльями или без — мне всё равно. Главное — чтобы ты была.

Авиэль посмотрела на него. В её золотых глазах отражались звёзды.

— Тогда я падаю, — сказала она. — Завтра. На рассвете.

— Почему на рассвете?

— Потому что это красиво. Солнце встаёт, и я... тоже встаю. Новая.

Элиас сжал её ладонь.

— Я буду рядом.

— Я знаю.

Они сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как море качает звёздные отражения. Шрам спала внутри. Маяк светил.

Последняя ночь перед падением была тихой.