Глава 12. Уроки человечности: Часть 1 - Еда

«Она сказала, что ангелы не чувствуют вкуса. Тогда я пожарил картошку с луком. И она заплакала. Не от горя — от того, что вкусно».

Утро началось с запаха.

Авиэль стояла у плиты и смотрела на сковородку, в которой шипело масло. Элиас сидел за столом и наблюдал за ней с чашкой кофе.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я хочу попробовать.

— Готовка — это не то, чему учатся за один день.

— Я училась четырнадцать веков. Один день меня не испугает.

Элиас пожал плечами.

— Ладно. Начнём с простого. Яичница.

— Что такое яичница?

— Ты никогда не ела яичницу?

— Я никогда не ела. Только твой хлеб с маслом и макароны. И круассан в пекарне.

Элиас отставил кофе и встал.

— Это преступление. Яичница — это основа. Без неё ты не человек. Садись. Смотри. Учись.

Он достал из старого холодильника два яйца, масло, соль. Авиэль села на табурет и внимательно следила за каждым его движением.

— Сковорода должна быть горячей, но не слишком. Масло должно шипеть, но не дымиться. Яйцо разбиваешь аккуратно — вот так, — он стукнул яйцом о край сковороды, разломил скорлупу и вылил содержимое. — Видишь? Желток целый. Это важно. Если желток растекается, ты проиграл.

— Это соревнование?

— Нет. Но целый желток — это красиво.

Авиэль кивнула и записала что-то в мысленный блокнот. Элиас посыпал яичницу солью, подождал минуту и ловко поддел её лопаткой.

— Теперь ты.

— Я?

— Второе яйцо твоё. Давай.

Авиэль встала и подошла к плите. Взяла яйцо. Посмотрела на него, потом на сковородку.

— Оно хрупкое, — заметила она.

— Да. В этом весь смысл.

Она стукнула слишком сильно. Яйцо разбилось в руке, и содержимое потекло по пальцам.

— Плохо, — констатировала она.

— Нормально. В первый раз всегда так. Вот, вытри руки. Давай второе.

Он достал ещё одно яйцо. На этот раз Авиэль действовала осторожнее. Стукнула — слабее. Скорлупа треснула, но не раскололась. Она растерянно посмотрела на Элиаса.

— Ткни пальцем, — подсказал он.

Она ткнула. Скорлупа провалилась внутрь, и яйцо вылилось на сковороду. Вместе с осколками.

— Теперь скорлупа в яичнице.

— Это проблема?

— Это хрустеть будет.

— Мне выловить?

— Поздно. Оставь. Будет яичница с характером.

Авиэль нахмурилась и взяла лопатку. Попыталась поддеть яйцо, но оно прилипло к сковороде.

— Оно прилипло.

— Значит, масла было мало.

— Ты не сказал про масло.

— Я думал, это очевидно.

— Для тебя — да. Для меня — нет. Я не знаю, что такое «очевидно».

Элиас рассмеялся.

— Ладно, извини. Давай вместе.

Он встал позади неё и положил свою руку поверх её, направляя лопатку.

— Вот так. Медленно. Поддеваешь. Переворачиваешь. Не дёргай. Плавно.

Яйцо перевернулось. Желток, правда, всё равно растёкся, но уже не так безнадёжно.

— Получилось? — спросила Авиэль.

— Почти. Для первого раза — сойдёт.

Он выложил яичницу на тарелку, разрезал пополам и протянул ей вилку.

— Пробуй.

Авиэль наколола кусочек и отправила в рот. Прожевала. Замерла.

— Ну? — спросил Элиас.

— Это... — она снова прожевала. — Это вкусно.

— Серьёзно?

— Да. Солёное. Тёплое. Мягкое. И хрустит скорлупой.

— Это не фича, это баг.

— Что?

— Неважно. Главное, что тебе нравится.

Авиэль съела ещё кусочек. Потом ещё. Элиас смотрел, как она ест, и улыбался.

— Знаешь, — сказал он, — обычно люди не так реагируют на яичницу.

— А как?

— Ну... едят и едят. Не замирают, не анализируют. Просто едят.

— Я не умею «просто». Я всё анализирую.

— Я заметил.

Она доела и отодвинула тарелку.

— Что дальше? — спросила она.

— Дальше? — он удивился. — Ты хочешь ещё готовить?

— Да. Я хочу научиться всему. У нас мало времени.

Элиас задумался.

— Хорошо. Давай сделаем картошку с луком. Это сложнее, но это классика.

— Что такое «классика»?

— Это когда все знают, все любят, и никто не спрашивает почему.

Он достал картошку, лук, масло. Дал ей нож.

— Резать умеешь?

— Я умею резать души. Картошку — нет.

— Ну, принцип похожий. Только души не жарят.

Он показал, как держать нож, как нарезать лук тонкими полукольцами. Авиэль старательно повторяла. Лук щипал глаза, и она моргала.

— Почему я плачу? — спросила она.

— Это лук. Он выделяет газ, который раздражает слизистую. Все плачут от лука.

— Даже ангелы?

— Как видишь.

— Значит, я уже не совсем ангел.

— Ты уже давно не совсем ангел.

Она нарезала лук — кривовато, но старательно. Картошку — слишком толсто, но для первого раза приемлемо. Потом они вместе бросили всё на сковородку, и масло зашипело, и запах поплыл по кухне — сладковатый, жареный, уютный.

— Чувствуешь? — спросил Элиас.

— Да. Запах. Это... — она принюхалась. — Это как музыка, только для носа.

— Для носа?

— Ну да. Музыка — это вибрации, которые трогают душу. А запах — это молекулы, которые трогают... что-то внутри. Это похоже.

Элиас помешивал картошку и думал о том, что она видит мир иначе. Там, где для него была просто жареная еда, для неё была поэзия. Он не знал, завидовать или жалеть.

Когда картошка была готова, они сели есть. Прямо со сковородки, двумя вилками, как делают старые друзья.

— Вкусно, — сказала Авиэль. — Даже вкуснее яичницы. Тут больше... слоёв.

— Слоёв?

— Ну да. Сначала соль. Потом сладость лука. Потом масло. Потом хруст. Это сложное блюдо.

— Ты описываешь картошку как симфонию.

— А разве это не симфония?

Элиас посмотрел на неё. Она сидела, подобрав ноги, в его старом свитере, с вилкой в одной руке и корочкой хлеба в другой. Волосы растрёпаны, глаза блестят. И она говорила о картошке так, будто это величайшее чудо.

— Ты невероятная, — сказал он.

— Я просто честная.

— Именно поэтому.

После завтрака они убрали посуду. Вернее, Элиас убирал, а Авиэль стояла рядом и подавала ему тарелки. Шрам крутилась под ногами, выпрашивая остатки.

— Она толстеет, — заметила Авиэль.

— Я знаю. Но она раненая, ей можно.

— Раненые не должны толстеть. Это мешает летать.

— Она всё равно не летает. Крыло сломано.

— Оно срастётся.

— Ты видишь это? Ну, своей... ангельской штукой?

— Да. Кость уже срастается. Через неделю она сможет летать.

Элиас замер с тарелкой в руках.

— Правда?

— Правда.

Он посмотрел на Шрам. Чайка посмотрела на него.

— Слышишь? — сказал он ей. — Через неделю полетишь. Будешь снова орать на меня с неба.

Шрам щёлкнула клювом.

— Она говорит, что будет скучать, — перевела Авиэль.

— Ты понимаешь чаек?

— Я понимаю суть. Слова не важны.

Элиас поставил тарелку в сушилку и вытер руки.

— Ладно. Завтрак готов. Что дальше?

— Ты обещал мне музыку. Но музыка уже была. Что ещё?

— Я обещал поэзию. Тоже было. Еду — было. Остаётся... — он задумался.

— Что?

— Сны.

— Я не сплю.

— Ты говорила. Но, может, попробуем?

— Как?

— Ну, — он потёр затылок, — обычно люди ложатся, закрывают глаза и ждут. Иногда это работает.

— Ты предлагаешь мне лечь в кровать?

— Вместе со мной, — уточнил он. — В смысле, просто лечь. Без ничего. Я буду рядом и расскажу тебе сказку.

— Сказку?

— Ну, историю. Выдуманную. Чтобы мозг расслабился и начал генерировать сны.

Авиэль задумалась.

— Это звучит непрофессионально.

— Это и не должно быть профессионально. Это должно быть уютно. Ты знаешь слово «уют»?

— Слышала. Но не понимаю.

— Узнаешь. Пошли.

---

Они поднялись в его каморку. Кровать была узкой, но Элиас подвинулся к стене и оставил ей место. Авиэль легла рядом — неестественно прямо, как доска.

— Расслабься, — сказал он. — Ты не на допросе.

— Я не умею расслабляться.

— Тогда просто слушай мой голос.

Она закрыла глаза. Он начал рассказывать — тихо, медленно, растягивая слова:

— Жил-был человек, который построил маяк. Не этот, другой. На краю света. И каждый вечер он зажигал огонь. Корабли проходили мимо, благодарили гудками. Но однажды он заметил, что один корабль никогда не проплывает. Стоит на горизонте и не двигается. День, два, месяц. Он посылал сигналы, кричал, но корабль не отвечал. Тогда он сел в лодку и поплыл к нему сам.

— И что он нашёл? — спросила Авиэль шёпотом.

— Ничего. Корабль был пуст. Ни души. Но в каюте горел свет. Простая керосиновая лампа. И записка: «Спасибо, что светил. Этого было достаточно».

Авиэль молчала.

— Конец, — сказал Элиас.

— Это грустная сказка.

— Зато честная.

— Я не хочу, чтобы ты уплывал к пустому кораблю.

— Я не уплыву.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она повернулась на бок и положила голову ему на плечо. Её волосы пахли озоном и чем-то новым — кажется, картошкой.

— Я попробую уснуть, — сказала она.

— Давай. Я посторожу.

Через некоторое время её дыхание стало глубже. Она не спала — ангелы не спят, — но была где-то на границе. Впервые за тысячу четыреста лет она была на границе сна.

И ей это нравилось.