Глава 11. Допрос с пристрастием

«Она рассказала мне про Рай. Про Канцелярию. Про то, как устроена вечность. И я понял: вечность — это просто очень долгое одиночество, если рядом никого нет».

Утро после поцелуя было неловким.

Не потому, что они жалели. Совсем нет. А потому, что ни один из них не знал, что делать дальше.

Элиас проснулся на рассвете — Шрам, верная традиции, клюнула его в ухо ровно в шесть. Он отмахнулся, сел на кровати и увидел Авиэль. Она стояла у окна в его рубашке, которая была ей велика, и смотрела на море. Солнце только поднималось, и её волосы горели в его лучах — серебро с золотом.

Он замер. Не хотел спугнуть момент.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Как ты узнала?

— Твоё дыхание изменилось. Когда ты спишь, ты дышишь глубже и медленнее. А сейчас — поверхностно.

— Ты следишь за моим дыханием?

— Я слежу за всем, — она повернулась. — Это моя работа.

— Работа, — повторил он. — А это? — он показал на неё, на себя, на пространство между ними.

— Это не работа, — сказала она тихо. — Это... я пока не знаю, как называется.

Элиас встал, натянул свитер и подошёл к ней.

— У людей это называется «отношения». Или «роман». Или «я влюбился, как идиот».

— Ты идиот?

— В данном случае — да.

— А я?

— А ты — ангел, который целуется лучше, чем имеет право.

Авиэль чуть покраснела. Элиас заметил это и ухмыльнулся.

— Ты краснеешь! Я думал, ангелы не краснеют.

— Это сбой, — сказала она. — Сенсорная перегрузка. Пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Тогда я стану человеком быстрее, чем планировала.

— Это плохо?

— Это... — она задумалась. — Неизвестно.

Элиас взял её за руку.

— Знаешь, я хирург. Я привык к неизвестности. Ты вскрываешь грудную клетку и никогда не знаешь, что там. Может быть, всё пройдёт гладко. Может быть, начнётся кровотечение. Но ты всё равно режешь. Потому что если не резать — пациент умрёт точно.

— Я не пациент.

— Нет. Но я всё равно хочу, чтобы ты жила. Даже если это неизвестность. Даже если это страшно.

Авиэль смотрела на него долгим взглядом. Потом сказала:

— Ты задаёшь слишком много вопросов.

— Я ещё даже не начинал.

— Что?

— Садись, — он указал на стул. — Кофе — мне. Чай — тебе. И разговор.

Она села. Он заварил чай, сварил кофе, поставил кружки на стол и сел напротив.

— Итак, — сказал он. — Рассказывай.

— Что?

— Всё. Рай. Канцелярия. Ангелы. Демоны. Кто ты, откуда ты и как работает эта чёртова вечность. Я хочу понять.

— Это займёт много времени.

— У нас есть два дня до Инквизитора. Время есть.

Авиэль взяла кружку обеими руками. Сделала глоток. Потом заговорила.

---

— Рай — это не место. Это измерение. Оно существует параллельно вашему, но в другой частоте. Вы не видите нас, мы не видим вас — обычно. Только когда получаем командировку.

— Как твоя.

— Да. Меня послали найти Калеба. Это была рутинная миссия.

— Рутинная, — усмехнулся Элиас. — Найти демона — рутина.

— Для меня — да. Я Архивариус Пятого Чина. Я работаю с душами, которые пострадали от демонического вмешательства. Моя задача — отделить человеческое от подселённого, очистить душу и отправить на перерождение.

— Как с Джейком.

— Да.

— Значит, ты не солдат. Ты... психиатр для проклятых.

— Примерно, — она чуть улыбнулась. — Мне нравится это определение.

— А крылья? — спросил Элиас. — Я их не видел.

— Они не всегда видимы. Это не часть тела, это технология. Гравитационные манипуляторы. Когда я активирую их, они выглядят как светящиеся плоскости. У каждого ангела свой рисунок. У меня — как северное сияние.

— Можно увидеть?

— Зачем?

— Я хочу знать, кого целую.

Авиэль помолчала. Потом встала и отошла к центру комнаты.

— Отойди, — сказала она.

Элиас отодвинулся вместе со стулом.

Она закрыла глаза. Воздух вокруг неё задрожал, как над горячим асфальтом. И из её спины начали проступать крылья — не белые, не пушистые. Они были похожи на свет, застывший в движении. Полупрозрачные плоскости, переливающиеся зелёным, фиолетовым, золотым. Они не хлопали — они вибрировали, издавая тихий гул, как высоковольтная линия.

Элиас замер.

— Чёрт, — выдохнул он.

— Не ругайся.

— Прости. Но это... — он встал и медленно подошёл. — Можно потрогать?

— Осторожно. Они не материальны полностью, но по краям — острые.

Он протянул руку и коснулся края крыла. Пальцы пронзило лёгким покалыванием, как от статического электричества. Поверхность была прохладной и гладкой — как стекло, но живое.

— Они прекрасны, — сказал он.

— Это инструмент.

— Инструмент может быть прекрасным. Скальпель тоже может быть красивым, если он хорошо сделан.

Авиэль убрала крылья — они свернулись и исчезли, оставив после себя запах озона.

— Ты первый человек, который их видел.

— Правда?

— Я не показываюсь людям. Это нарушение протокола.

— Ты нарушила протокол ради меня.

— Я много чего нарушила ради тебя.

Элиас сел обратно.

— Расскажи про Канцелярию.

— Это иерархия. Семь Чинов. Я — Пятый, Архивариус. Надо мной — Инквизиторы, Серафимы, Престолы. Выше — только Архангелы. А надо всеми — Первый Двигатель.

— Бог?

— Никто не знает. Первый Двигатель никогда не говорил. Он просто... есть. Он задаёт законы физики, распределяет души, поддерживает баланс. Но он не вмешивается. Всем управляет Канцелярия — средние чины. Они пишут протоколы. Следят за порядком. Наказывают за нарушения.

— И ты нарушила.

— Я нарушила Догму о Неприкосновенности. Это одно из главных правил. Ангел не должен испытывать эмоциональную привязанность к человеку. Это вызывает короткое замыкание в нашей биоэлектрической системе. Мы начинаем... таять.

— Таять?

— Медленно терять благодать. Становиться смертными. Это происходит не сразу — по капле. Сначала тени. Потом слёзы. Потом сны. Потом...

— Потом смерть?

— Да.

Элиас помолчал.

— Значит, каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься...

— Я теряю часть себя, — сказала она просто. — Но я готова терять.

— Авиэль...

— Не надо, — перебила она. — Не говори, что мне лучше уйти. Не говори, что ты не стоишь этого. Ты стоишь. Ты — единственное, что стоило.

Элиас замолчал. Его пальцы сжали кружку с такой силой, что костяшки побелели.

— Что будет, когда придёт Инквизитор?

— Он предложит мне выбор. Вернуться добровольно — тогда меня перекалибруют, а тебя оставят в покое. Или сопротивляться — тогда он уничтожит нас обоих.

— А третий вариант? Падение?

— Это не вариант, который они предлагают. Это то, что я могу сделать сама. Если я паду до того, как он придёт, я стану смертной. Обычной. Канцелярия потеряет ко мне интерес. Но я потеряю всё. Крылья. Силу. Бессмертие.

— И будешь просто человеком.

— Да. Просто человеком. С тенью. Со слезами. С сердцем, которое бьётся.

Элиас встал и подошёл к ней. Опустился на колени — так, что его глаза оказались на уровне её глаз.

— Авиэль, — сказал он. — Я не могу просить тебя падать. Это не моё право. Но если ты решишь — я буду здесь. Я научу тебя быть человеком. Готовить макароны. Сажать цветы. Смотреть дурацкие фильмы. Мыть посуду. Всему, что ты не умеешь. Обещаю.

Авиэль провела пальцами по его щеке.

— Ты странный, — сказала она.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

— У нас два дня, — сказала она. — Научи меня чему-нибудь человеческому.

— Прямо сейчас?

— Да.

Элиас задумался. Потом встал.

— Ладно. Начнём с самого важного.

— С чего?

— С музыки.

---

Он нашёл старый виниловый проигрыватель в кладовке — пыльный, с погнутой иглой, но работающий. Достал пластинку без конверта, сдул пыль, поставил.

— Это блюз, — сказал он. — Старая запись. Не знаю, кто поёт, но это неважно.

Игла опустилась. Из динамика полился голос — низкий, хрипловатый, полный такой тоски, что даже чайка замерла.

Авиэль слушала. Закрыла глаза. Её пальцы чуть подрагивали в такт.

— Что это? — спросила она шёпотом. — Я чувствую...

— Что?

— Как будто внутри что-то двигается. Не в груди. Глубже.

— Это душа, — сказал Элиас. — У тебя, кажется, появилась душа.

— Это больно?

— Иногда. Но сейчас — нет. Сейчас — просто красиво.

Он протянул ей руку.

— Потанцуем?

— Я не умею.

— Я научу.

Она вложила свою ладонь в его. Он притянул её к себе, положил её руку себе на плечо, свою — на её талию.

— Просто двигайся. Медленно. Слушай ритм.

Они двигались по кухне — медленно, неуклюже, потому что места было мало, а Шрам сидела на столе и смотрела на них как на сумасшедших. Но музыка играла, и свет керосиновой лампы падал на них жёлтым пятном, и за окнами шумело море.

— У тебя получается, — сказал Элиас.

— Я просто следую за тобой.

— Это и есть танец. Один ведёт, другой следует. Доверие.

— Я не умею доверять. Я умею контролировать.

— Знаю. Но ты можешь научиться.

Она положила голову ему на грудь. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Твоё сердце, — сказала она. — Оно стучит неровно.

— Это потому что ты рядом.

— Это плохо?

— Это лучшее, что со мной случалось.

Они танцевали, пока пластинка не закончилась. Игла зациклилась на последней дорожке, шипела в тишине. Но они не останавливались.

Им было всё равно.