Глава 10. Выбор Авиэль

«Когда стоишь на краю, есть только два пути: назад или вниз. Назад — безопасно. Вниз — честно. Я никогда не любила безопасность».

Ночь опустилась на маяк, как тяжёлое одеяло.

Элиас заколотил разбитое окно досками — нашёл в кладовке старые ящики и фанеру, прибил кривовато, но крепко. Ветер всё равно задувал в щели, но хотя бы дождь не лил внутрь. Шрам устроилась на своём обычном месте — на спинке кресла, — спрятала голову под крыло и наконец затихла.

Авиэль сидела за столом и смотрела на керосиновую лампу. Она не двигалась уже почти час.

Элиас поставил перед ней кружку с чаем.

— Пей.

— Я не хочу.

— Пей, — повторил он. — Чай помогает думать.

— Мне не нужно думать. Мне нужно решать.

— А разница?

Авиэль взяла кружку обеими руками, но пить не стала. Просто держала, грея пальцы.

— Если я вернусь, — сказала она тихо, — меня, скорее всего, перекалибруют. Это как... сброс до заводских настроек. Я забуду всё, что здесь было. Забуду тебя. Забуду чай. Забуду стихи. Забуду, как плакать.

— А если не вернёшься?

— Тогда через три дня придёт Инквизитор. И тогда пострадаешь не только ты. Весь город может попасть под зачистку. Они не церемонятся. Для них люди — это... файлы. Которые можно удалить, если они повреждены.

Элиас сел напротив.

— Значит, ты хочешь вернуться.

— Я не хочу. Но я должна.

— Почему?

— Потому что я — ангел. У меня есть долг. Протоколы. Обязательства.

— Кому?

Она подняла глаза.

— Что?

— Кому ты обязана? Канцелярии? Богу? Кто это вообще такие, что могут решать, кому жить, кого стирать, кого перекалибровывать?

— Это сложно.

— А ты объясни просто.

Авиэль помолчала. Потом заговорила — медленно, будто переводила с языка, которого нет на Земле.

— Канцелярия — это... структура. Не бог. Скорее, менеджеры. Они следят за балансом. Чтобы душ было ровно столько, сколько нужно. Чтобы демоны не размножались. Чтобы ангелы не своевольничали. Они не злые. Они просто... безразличные. Как математическая формула. У них нет сердца.

— А у тебя есть?

Авиэль дотронулась до груди.

— Я не знаю. Раньше не было. А теперь... болит.

Элиас потянулся через стол и взял её за руку.

— У меня тоже болит. Это нормально. Это значит — живо.

— Я не хочу, чтобы было больно.

— Боль — это часть сделки. Ты не можешь чувствовать свет, не чувствуя тьмы. Это как... — он задумался. — Как маяк. Если ты светишь, ты должен принимать, что будут шторма. Что волны будут бить. Что лампочки перегорают. Но ты всё равно светишь.

Авиэль посмотрела на их переплетённые пальцы.

— Ты действительно думаешь, что мы можем бороться?

— Я думаю, что мы можем попробовать. У нас три дня. Я не знаю, что можно сделать за три дня. Но я знаю, что если ты сейчас сдашься и вернёшься — ты никогда себе не простишь. И я не прощу.

— Ты?

— Да. Я. Потому что ты — единственное цветное пятно в моей серой жизни. И если ты исчезнешь, я снова стану дальтоником во всех смыслах.

Авиэль долго смотрела на него. Потом встала.

— Есть один вариант.

— Какой?

— Падение.

Элиас нахмурился.

— Что?

— Если ангел нарушает Догму о Неприкосновенности — полностью, осознанно, добровольно, — он теряет благодать и становится смертным. Это называется падением. Крылья сгорают. Способности исчезают. Ты становишься человеком. Обычным.

— И ты хочешь...

— Если я стану смертной, Канцелярия не будет меня преследовать. Падшие ангелы им не интересны. Они считаются отработанным материалом.

Элиас встал.

— Но ты умрёшь. Как человек.

— Все люди умирают.

— Да, но не через сорок лет, а... сколько тебе будет? Ты прожила четырнадцать веков. Если ты станешь человеком, что будет с твоим телом?

Авиэль помолчала.

— Я не знаю. Возможно, я начну стареть очень быстро. Возможно, нет. Никто не исследовал этот вопрос. Падшие обычно не дают интервью.

— Авиэль...

— Я не говорю, что сделаю это. Я говорю, что это — вариант. Единственный, который я вижу.

Элиас подошёл к ней.

— А если я не хочу, чтобы ты умирала?

— Все люди умирают, — повторила она. — Вопрос в том, как они живут. Я могу прожить вечность в Раю, но это будет не жизнь. Это будет... — она запнулась, вспоминая слово, — ...существование. А здесь, с тобой, я живу. Даже если на день. На два. На неделю. Это больше, чем я жила за все свои столетия.

Элиас молчал. Его рука, лежащая на её плече, чуть дрожала.

— Я не могу принять такое решение за тебя, — сказал он наконец. — Но я могу сказать одно: что бы ты ни выбрала — я рядом. Вернёшься в Рай? Я запомню тебя. Останешься и падёшь? Я буду держать тебя за руку, пока... — он осёкся. — Пока.

Авиэль подошла к нему и положила голову ему на грудь. Тук-тук. Тук-тук. Сердце.

— Я не знаю, что выберу, — сказала она. — Но я знаю, что эти три дня — мои. И я хочу провести их с тобой. Не в бегах. Не в страхе. Просто — с тобой.

— Как в последний раз?

— Как в первый, — поправила она.

---

На следующее утро они пошли в город.

Не для расследования. Не для поиска демонов. Просто — в город. Авиэль сказала: «Я хочу увидеть, как живут люди, когда они не боятся». И Элиас повёл её.

Они зашли в пекарню, где пахло корицей и свежим хлебом. Толстая миссис О'Брайен, которая обычно ворчала на всех, при виде Элиаса расплылась в улыбке.

— Вернер! Два раза за неделю! Ты решил вернуться в общество?

— Временно, — сказал он. — Мне два круассана. И кофе.

— А леди? — она посмотрела на Авиэль.

— Леди будет чай. И, наверное, тоже круассан.

— Она у тебя молчаливая.

— Она думает.

Миссис О'Брайен хмыкнула и ушла за заказ. Авиэль оглядывалась по сторонам, разглядывая полки с хлебом, старую кофемашину, цветные салфетки на столах.

— Здесь пахнет жизнью, — сказала она.

— Здесь пахнет выпечкой.

— Это одно и то же.

Они сели у окна. Элиас пил кофе, Авиэль осторожно откусывала круассан. Масляные крошки падали на стол, и она их собирала пальцем.

— Вкусно? — спросил он.

— Да. Но неправильно.

— Почему?

— Потому что я чувствую вкус. Ангелы не должны чувствовать вкус.

— Ты уже не просто ангел. Ты — ангел, который ест круассаны, носит мой свитер и плачет.

— И читает стихи, — добавила она.

— И читает стихи.

Она улыбнулась.

Потом они пошли на причал. День был серым, но тёплым. Рыбаки чинили сети, чайки орали, Томми махал им рукой от лодки своего брата. Джейк сидел тут же — ещё бледный, но уже живой. Он поднял глаза на Авиэль и кивнул. Просто кивнул. Без слов.

— Он помнит? — спросил Элиас.

— Нет. Демон стёр его память о том, что случилось в море. Но где-то глубоко... он знает. Он чувствует.

— Ты спасла его.

— Я сделала свою работу.

— Нет. Ты сделала больше.

Они шли по набережной, и Элиас рассказывал ей про город. Вот здесь был кинотеатр, но его закрыли. Вот здесь он в детстве разбил коленку. Вот здесь старый рыбак однажды поймал акулу — все ходили смотреть. Авиэль слушала, кивала, задавала вопросы.

Она задавала много вопросов.

— Почему люди красят заборы?

— Чтобы они не гнили.

— А зачем им заборы?

— Чтобы отделять своё от чужого.

— Это символично.

— Ты всё видишь как символ?

— Я так устроена.

К вечеру они вернулись на маяк. Элиас полез наверх зажигать фонарь, и Авиэль пошла с ним.

— Можно мне? — спросила она.

— Что?

— Зажечь.

Он протянул ей рычаг.

— Тяни. Только осторожно, тут механика старая.

Она потянула. Где-то в глубине механизма зажужжало, заскрежетало, и линза медленно загорелась — сначала тускло, потом всё ярче.

Свет ударил в темноту, разрезая туман.

— Я зажгла маяк, — сказала Авиэль.

— Да.

— Это странно. Я обычно не зажигаю. Я обычно... надзираю. А тут — зажгла.

— Как ощущения?

— Как будто я сделала что-то правильное, — она посмотрела на свои руки. — Мне нравится.

Элиас стоял рядом и смотрел, как свет маяка скользит по волнам.

— Знаешь, — сказал он, — если завтра всё закончится... если Инквизитор придёт и сотрёт меня... я хочу, чтобы ты знала.

— Что?

— Эти дни. Они были лучшими в моей жизни. Не потому, что случилось что-то грандиозное. А потому, что ты была рядом. Ты слушала мои дурацкие истории. Ты ела мой хлеб. Ты держала меня за руку. Ты зажгла маяк. Этого достаточно.

Авиэль повернулась к нему.

— Ты говоришь так, будто прощаешься.

— Нет. Я говорю так, будто хочу, чтобы ты знала. На всякий случай.

Она взяла его лицо в свои ладони.

— Я не прощаюсь. Ещё не время.

— А когда будет время?

— Когда я решу.

Она притянула его к себе и поцеловала. Настоящим поцелуем — не в лоб, не в щёку. В губы.

Элиас замер на секунду, потом ответил. Его руки обняли её, прижали к себе. Свет маяка скользил по ним, уходил в море и возвращался.

Когда они отстранились, Авиэль сказала:

— Я решила.

— Что?

— Я не вернусь. Я остаюсь. — Она посмотрела ему в глаза. — Я выбираю тебя.

— А Инквизитор?

— Пусть приходит, — она улыбнулась. — У нас есть маяк, чайка и ты. Справимся.

Элиас смотрел на неё — на её светящиеся глаза, на разметавшиеся по плечам серебряные волосы, на улыбку, которая ещё недавно была невозможной.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— Я знаю.

— И ты не умеешь готовить.

— Научусь.

Он засмеялся и снова поцеловал её. А на плече у него сидела Шрам и смотрела на них с выражением глубокого неодобрения.

Маяк светил.

Море шумело.

Ночь была бесконечной — но впервые за долгое время в ней не было страха.