Глава 8. Первая ночь без сна

«Она сказала, что не спит. Никогда. Я представил, каково это — видеть каждую секунду, каждую минуту, каждую ночь без конца. И мне стало холодно».

Они вернулись на маяк поздно. В городе уже погасли огни, и только фонарь на старом причале мигал жёлтым глазом. Элиас шёл впереди, освещая тропу фонариком. Авиэль — за ним, ступая почти бесшумно.

Он не отпускал её руку.

Она заметила это ещё на полпути, но ничего не сказала. Его ладонь была тёплой и шершавой — рука человека, который много работал. И она держала её, потому что это было... приятно. Да. Приятно. Ещё одно слово в копилку.

Когда они вошли в маяк, Шрам проснулась и недовольно заворчала.

— Прости, мать, — сказал Элиас. — Мы загулялись.

Чайка щёлкнула клювом и снова спрятала голову под крыло.

— Она ревнует, — заметила Авиэль.

— Конечно. Она женщина.

— Я тоже.

Элиас замер на секунду, потом хмыкнул.

— Ты ангел. Это другое.

— Ангелы тоже бывают женщинами.

— Правда?

— У нас нет пола в вашем понимании. Но мы выбираем облик. Я выбрала этот.

— Почему?

Авиэль задумалась.

— Не знаю. Мне показалось, что так... правильнее.

Элиас прошёл на кухню и начал разжигать плиту.

— Будешь чай? — спросил он. — Или ты не пьёшь по ночам?

— Я не сплю по ночам.

— Точно. Забыл.

Он поставил чайник и обернулся. Авиэль стояла у двери, всё ещё в его свитере, который он накинул ей на плечи утром. Она забыла его снять.

— Тебе идёт, — сказал Элиас.

— Свитер?

— Да. Он на тебе лучше сидит, чем на мне.

— Он колючий.

— Это потому что дешёвый. Извини.

— Я не жалуюсь. Просто отмечаю факт.

Элиас сел за стол и жестом пригласил её сесть напротив.

— Расскажи мне, — сказал он.

— Что?

— Каково это. Не спать.

Авиэль села. Чайник засвистел, и он встал, чтобы снять его. Разлил кипяток по кружкам. Вернулся.

— Я не знаю, как объяснить, — начала она. — Это как... ты когда-нибудь ждал рассвета?

— Конечно.

— Всю ночь?

— Бывало.

— Вот это — вся моя жизнь. Я всё время жду рассвета. Но он не приходит. Потому что я не устаю. Просто... сижу. И думаю. И считаю часы.

Элиас отхлебнул чай.

— О чём ты думаешь?

— О работе. О душах. О протоколах. Раньше этого хватало. А теперь... — она запнулась.

— Теперь?

— Теперь я думаю о тебе.

Элиас поставил кружку. Очень осторожно.

— Обо мне?

— Да. О том, что ты сказал. Что ты делаешь. Как ты двигаешься. Как пахнешь скипидаром. Мне это... интересно.

— Интересно, — повторил он.

— Это плохо?

— Нет. Просто... — он потёр лицо ладонями. — Знаешь, когда ты говоришь такие вещи, мне трудно помнить, что ты ангел.

— А кем ты хочешь меня помнить?

Он посмотрел на неё.

— Человеком.

— Почему?

— Потому что человек может остаться. А ангел — нет.

Тишина. Чай остывал в кружках. За окном шумело море. Где-то скрипнула половица. Авиэль смотрела на Элиаса, и в её золотых глазах отражался свет керосиновой лампы.

— Я здесь, — сказала она. — Сейчас. Разве этого недостаточно?

— Я не знаю. Я никогда не умел жить настоящим. Я всё время думаю о прошлом. Или боюсь будущего. Это мой дефект.

— У всех есть дефекты. У меня тоже.

— Какой?

— Я не умею плакать.

Элиас нахмурился.

— Совсем?

— Совсем. Ангелы не плачут. У нас нет слёзных желёз. Вернее, есть, но они не работают. Мы не чувствуем боли так, как вы. И грусти — тоже.

— Но ты сказала, что чувствуешь. Когда я читал стихи.

— Я чувствую. Но не могу выпустить. Это как... — она задумалась. — Как будто внутри копится вода, но крана нет. И она просто стоит там. И давит.

— Это ужасно, — сказал Элиас.

— Я привыкла.

— Не надо привыкать к такому. Это неправильно.

— У меня нет выбора.

Элиас встал и подошёл к окну. Постоял, глядя на море. Потом повернулся.

— Пойдём.

— Куда?

— Наверх. На смотровую. Там ветер и звёзды. Может, это не слёзы, но хоть что-то.

---

Наверху было холодно. Ветер срывал пену с волн и бросал в лицо солёные брызги. Небо было ясным, и звёзды горели ярко — ярче, чем в планетарии. Настоящие.

Элиас стоял у перил и смотрел вверх.

— Я иногда думаю, — сказал он, — что если бы я мог видеть цвета, я бы ослеп от такого неба.

— Оно очень красочное? — спросила Авиэль.

— Говорят, что да. Что Млечный Путь — это не просто белая полоса. Что там есть синий, фиолетовый, золотой. Я читал. Но не видел.

— Хочешь, я расскажу тебе?

— Ты можешь?

— Я вижу в других спектрах. Для меня небо — это не чёрное с белыми точками. Это фиолетовое, с зелёными всполохами и золотой пылью. И каждая звезда — разная. Есть холодные, как лёд. Есть горячие, как печь. И все они двигаются. Не стоят на месте.

Элиас слушал, закрыв глаза.

— Продолжай, — попросил он.

— Вон там, — она показала на восток, — созвездие, которое вы называете Лебедем. Но оно не лебедь. Это... как разрыв в ткани. Как будто кто-то проткнул небо и через дыру сочится свет.

— Красиво.

— А вон там — Орион. Ты говорил о нём. Он не охотник. Он похож на бабочку. С двумя большими крыльями и тремя огнями на поясе.

— Бабочка, — усмехнулся Элиас. — Охотник бы обиделся.

— Охотник — это миф. А бабочка — правда.

Они замолчали. Ветер трепал волосы Авиэль, и они светились в темноте — серебряные нити, которые искрились, как звёздная пыль.

Элиас открыл глаза и посмотрел на неё.

— Ты светишься, — сказал он.

— Я знаю. Это из-за ветра. Он... возбуждает.

— Возбуждает, — повторил он с усмешкой.

— Не в том смысле. В физическом.

— А в том?

Авиэль посмотрела на него.

— Я не знаю, что такое «в том». Я никогда не пробовала.

Элиас перестал улыбаться.

— Совсем?

— Совсем. У нас нет... этого. Телесного. Только души. А души не касаются друг друга. Они просто обмениваются информацией.

— Это звучит ужасно скучно.

— Это эффективно.

— Эффективность — это не жизнь, — сказал Элиас. — Жизнь — это когда неэффективно. Когда сердце бьётся быстрее без причины. Когда руки потеют. Когда хочется прикоснуться и страшно.

Авиэль слушала его, и что-то внутри неё опять дрогнуло. Тот самый невидимый винт.

— Расскажи мне, — попросила она.

— Что?

— Про это. Про прикосновения. Про страх. Про жизнь.

Элиас повернулся к ней. В темноте его лицо было резким, почти суровым. Но глаза — мягкими.

— Этому нельзя научить, — сказал он. — Это можно только показать.

— Тогда покажи.

Он подошёл ближе. На шаг. Ещё на полшага. Теперь они стояли совсем рядом — так близко, что Авиэль чувствовала его дыхание.

— Можно? — спросил он.

— Да.

Он поднял руку и коснулся её лица. Кончиками пальцев. Очень осторожно. Провёл по скуле, по виску, по линии подбородка. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми.

Авиэль замерла.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Тепло. Твои пальцы тёплые.

— А ещё?

— Ещё... — она закрыла глаза. — Ещё я чувствую, как ускоряется что-то внутри. Это не сердце. Это другое. Как будто ток идёт по проводам.

— Это называется «волнение».

— Мне не нравится это слово.

— Почему?

— Потому что я не должна волноваться. Я ангел.

— Ангелы не волнуются?

— Нет.

— Значит, ты уже не просто ангел.

Авиэль открыла глаза. Элиас всё ещё держал руку у её лица. Его пальцы чуть дрожали — она чувствовала это кожей.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да.

— Почему?

— Потому что я могу влюбиться в тебя. И это меня пугает.

— Почему?

— Потому что ты уйдёшь. Рано или поздно. Ты вернёшься в свой Рай, а я останусь здесь. И снова станет серо.

Авиэль положила свою ладонь поверх его руки.

— Я пока здесь, — сказала она. — И пока я здесь — давай не думать о том, что будет потом.

Элиас смотрел на неё. Потом медленно наклонился и коснулся губами её лба.

Это был не поцелуй. Скорее — прикосновение. Лёгкое, почти благоговейное. Как будто он боялся сломать.

Авиэль замерла. Ток внутри усилился. Сердце — которого у неё не было, — кажется, всё-таки забилось.

— Что это было? — спросила она, когда он отстранился.

— Прикосновение.

— Нет. Это было больше, чем прикосновение.

— Да, — сказал он. — Это было больше.

Они стояли на вершине маяка, под звёздами, и молчали. Ветер выл в снастях. Море билось о скалы. И мир, который раньше был простым и понятным, вдруг стал сложным, как уравнение, которое невозможно решить.

---

Утром Авиэль впервые за 1400 лет захотела спать.

Не перезагрузиться. Не отключить каналы. А именно спать — лечь, закрыть глаза и увидеть сон.

Она сказала об этом Элиасу, и он рассмеялся.

— Это называется «усталость». Ты устала, ангел.

— Я не умею уставать.

— Значит, научилась. Поздравляю. Ты становишься человеком.

— Это плохо?

— Не знаю, — он налил ей чай. — Но выглядишь ты уже не такой бледной.

— Правда?

— Правда. У тебя щёки порозовели. Ну, мне так кажется. Я же не вижу цвета.

Авиэль дотронулась до своей щеки.

— Мне кажется, я чувствую это. Кровь. Она течёт быстрее.

— Точно человек, — Элиас улыбнулся. — Ещё немного, и начнёшь чихать.

— Я не умею чихать.

— Научишься.

Они сидели на кухне, пили чай и болтали о пустяках. Шрам ковыляла по полу и подбирала крошки. За окном поднималось серое солнце. И всё было таким обычным — и таким невероятным.

Таким человеческим.