Глава 7. Планетарий

«Она спросила, зачем я её нарисовал. Я сказал — не знаю. Это было враньё. Я знаю. Просто правда слишком страшная, чтобы произнести её вслух».

Перезагрузка не помогла.

Авиэль сидела на краю кровати в каморке Элиаса — он уступил её без разговоров, а сам спал в кресле внизу, — и чувствовала то, чего не должна была чувствовать. Усталость. Не физическую, а какую-то глубинную, словно кто-то выкрутил внутри невидимый винт и ослабил натяжение всех нитей.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы ещё подрагивали.

Демон Калеб. Бывший человек. Застрявший между мирами. Он был не первым, кого она встретила за четырнадцать веков, — но первым, кого она отпустила.

Почему?

Она сама не знала. Может быть, потому, что в его голосе звучало что-то знакомое. Одиночество. Вечное, бесконечное одиночество того, кто не может уйти и не может остаться.

Она знала это чувство.

Авиэль тряхнула головой и встала. Хватит. Она здесь не для рефлексии. Она здесь для работы. Демон ушёл — или сделал вид, что ушёл. Завтра нужно будет проверить город ещё раз. Убедиться, что он не оставил следов.

Но сначала — сегодня. Сегодня Элиас обещал поэзию.

Она спустилась вниз. В кухне горел свет, пахло табаком. Элиас сидел за столом с книгой в руках — старой, потрёпанной, с пожелтевшими страницами.

— О, — сказал он, поднимая глаза. — Живая.

— Я не умирала.

— Выглядела как смерть. Садись. Я как раз нашёл нужную страницу.

Авиэль села напротив. На столе стояли две кружки — кофе для него, чай для неё. Она взяла свою кружку и вдохнула пар. Чай был чёрный, горьковатый, и она уже начинала к нему привыкать.

— Кто такой Элиот? — спросила она.

— Томас Стернз Элиот. Поэт. Был такой человек, жил в двадцатом веке. Писал странные стихи про пустоту и время.

— И ты думаешь, мне понравится?

— Не знаю. Но тебе нужно с чего-то начинать. Люди веками передавали поэзию. Это как... — он задумался. — Как консервы для души. Открываешь банку, а там — всё, что чувствовал кто-то другой сто лет назад.

— Консервы, — повторила Авиэль.

— Ну да. Я же говорил, я не поэт. Я хирург. У меня все метафоры — либо еда, либо анатомия.

— Тогда читай.

Элиас открыл книгу, прокашлялся и начал читать. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и он слегка запинался на сложных словах — но читал всерьёз, не ёрничая:

«Мы — полые люди,Мы — чучела, а не люди,Стоим вместе,Соломой набиты, увы...»

Он остановился и посмотрел на неё.

— Ну как?

— Странно, — сказала Авиэль. — Про что это?

— Про людей, которые потеряли себя. Живут, но как будто их нет. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала она тихо. — Я таких видела.

Элиас кивнул.

— Я тоже. В зеркале.

Он перевернул страницу и продолжил:

«Глаза, которые я не смею встретить во сне,В царстве смерти — снов не бывает...»

Он читал дальше, а Авиэль слушала. И чем дольше он читал, тем больше ей казалось, что эти слова — не просто звуки. Что они что-то делают с ней. Что-то, чего она не могла объяснить.

Когда он закончил, она долго молчала.

— Ну? — спросил Элиас. — Совсем плохо?

— Нет, — сказала она. — Не плохо. Просто... — она запнулась. — У вас, людей, внутри много пустоты. И вы умеете говорить о ней. У нас в Раю пустоты нет. И слов для неё нет.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но когда ты читаешь, я чувствую... — она дотронулась до груди, — ...здесь. Что-то. Это боль?

Элиас отложил книгу.

— Может быть. Поэзия часто болит. Но это хорошая боль. Как после операции, когда шов заживает.

— Ты скучаешь по операциям?

Он помолчал.

— Иногда. Я скучаю не по крови и не по скальпелю. Я скучаю по моменту, когда сердце снова начинает биться. Знаешь это чувство? Когда всё уже потеряно, и вдруг — тук. Тук. Тук.

— Я не знаю этого чувства.

— Оно похоже на чудо, — сказал Элиас. — Я не верил в Бога, но каждый раз, когда сердце запускалось, я думал — может, есть кто-то ещё. Кто-то, кто решает: этому жить, а этому нет. И я спорил с ним. Каждый раз спорил. Иногда выигрывал.

— А иногда?

— Иногда проигрывал, — он отвёл глаза. — Один раз проиграл так, что больше не смог играть.

Авиэль смотрела на него. Его аура снова стала тёмно-синей — цвет глубокой воды, цвет вины, которая залегла на дно и не хочет всплывать.

— Расскажи мне, — попросила она.

— Ты уже знаешь.

— Знаю факты. Но не знаю чувств.

Элиас долго молчал. Потом встал и подошёл к окну.

— Это был мальчик. Восемь лет. Порок сердца. Сложный, но оперировать можно. Я готовился две недели. Всё проверил по десять раз. Я мог сделать эту операцию с закрытыми глазами.

Он замолчал. Авиэль ждала.

— Анестезиолог ошибся с дозой, — продолжил он глухо. — Препарат дал осложнение. Я даже не успел начать — сердце остановилось до того, как я взял скальпель. Мы пытались запустить его сорок минут. Сорок минут, Авиэль. Это вечность, когда на столе ребёнок.

— И ты взял вину.

— Анестезиолог — мой друг. Единственный. У него трое детей. Если бы вскрылось, что ошибка его, — он бы сел. И его дети остались бы без отца. А у меня никого. Так что... — он развёл руками. — Простая математика.

— Ты спас его ценой себя.

— Я не спас, — сказал он резко. — Я просто выбрал, кого терять. Себя или его. Я выбрал себя. Это эгоизм, а не геройство.

— Это жертва.

— Это бегство. Я сбежал сюда, потому что не мог смотреть в глаза его детям. Не мог сказать им: «Ваш папа — хороший человек, это я всё испортил». Я не смог. И поэтому я здесь.

Авиэль встала и подошла к нему. Теперь они стояли рядом у окна, глядя на серое море.

— Ты не сбежал, — сказала она. — Ты пришёл сюда, чтобы светить.

— Что?

— Маяк. Ты сказал, он просто светит. Ему не важно, спасутся ли корабли. Он просто делает свою работу. Ты — как он. Ты делаешь свою работу. Даже если думаешь, что она никому не нужна.

Элиас повернул голову и посмотрел на неё.

— Ты правда так думаешь?

— Я не умею думать как люди. Но я умею видеть. И я вижу, что ты светишься. Даже когда тебе кажется, что ты потух.

Элиас смотрел на неё. Его глаза были серыми и очень усталыми, но где-то в глубине — она видела это — дрожал огонёк.

— Ты странный ангел, — сказал он.

— А ты странный человек. Мы квиты.

Он усмехнулся — коротко, но искренне.

— Ладно. Раз уж мы оба странные... — он отошёл от окна. — Пойдём.

— Куда?

— Я хочу тебе кое-что показать. Это не маяк и не кухня. Это место, куда я хожу, когда мне совсем хреново.

— И где это?

— В городе. Заброшенный планетарий. Там никого нет, но крыша ещё целая. И звёзды... — он запнулся. — Там звёзды.

Авиэль кивнула.

— Веди.

---

Планетарий находился на окраине Грейпорта, за старым рыбзаводом. Здание было облезлым, с выбитыми окнами и ржавой вывеской, но внутри сохранился купол — огромный, тёмный, усыпанный нарисованными звёздами.

— Здесь раньше были проекторы, — сказал Элиас, зажигая найденный где-то огарок свечи. — Но их разворовали. Осталась только краска. Зато светится в темноте.

Он поднял свечу выше, и звёзды на куполе замерцали — бледно-зелёным, как далёкие галактики.

Авиэль замерла.

— Это... — она не нашла слов.

— Красиво? — подсказал Элиас.

— Да. Но не поэтому. Это похоже на...

— На что?

— На Рай, — сказала она тихо. — Только меньше. И тише. И пахнет пылью, а не озоном.

Элиас сел на старую скамейку посреди зала и похлопал рядом с собой. Авиэль села.

— Расскажи мне про Рай, — попросил он.

— Ты не хочешь знать.

— Почему?

— Потому что это... скучно. Там всё правильное. Всё на своих местах. Никто не ошибается. Никто не плачет. Никто не умирает.

— Звучит неплохо.

— Звучит. Но это не жизнь. Это... — она задумалась. — Как библиотека, в которой никто не читает. Все книги на полках, идеально расставленные, но их никто не открывает. Потому что незачем.

— А здесь?

— Здесь всё открыто. И всё грязное. И всё пахнет. И всё не на своих местах. Но это... живое.

Элиас помолчал.

— Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что ты не просто ангел. Ты ангел, который устал от Рая. Тебе там тесно.

Авиэль повернулась к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я чувствую то же самое. Только наоборот. Я устал от Земли. От людей. От себя. Но когда ты рядом... — он осёкся.

— Что?

— Ничего. Забудь.

— Элиас.

— Я сказал, забудь.

Авиэль взяла его за руку. Просто взяла — без спроса, без объяснений. Её пальцы были прохладными, почти холодными.

Элиас замер.

— Ты тёплый, — сказала она. — У вас, людей, всегда так?

— Всегда, — сказал он хрипловато. — Тридцать шесть и шесть. Ну, почти.

— Это приятно.

Они сидели в темноте, под нарисованными звёздами, держась за руки. Где-то снаружи шумело море. Свеча догорала.

— Почему ты меня нарисовал? — спросила Авиэль. — По-настоящему. Не «я не знаю».

Элиас долго молчал. Потом сказал:

— Потому что ты — единственное, что я видел за три года. Понимаешь? Я не вижу красок. Я не вижу закатов. Я не вижу зелени. Но когда ты вошла — я увидел свет. Не глазами. Внутри. Как будто кто-то включил лампу в комнате, которую я считал пустой.

— Это страшно? — спросила она.

— Очень.

— Почему?

— Потому что лампа может погаснуть. И тогда станет ещё темнее, чем было.

Авиэль сжала его пальцы.

— Я не погасну, — сказала она. — По крайней мере, пока ты держишь меня за руку.

Свеча погасла. Но звёзды на куполе ещё светились — слабо, но достаточно, чтобы видеть лица друг друга.

— Пора домой, — сказал Элиас.

— Пора, — согласилась она.

Но они не двинулись с места. Они сидели в заброшенном планетарии, под фальшивыми звёздами, и держались друг за друга, как двое утопающих, которые нашли опору в бесконечном море.