Глава 4. Картины без цвета

«Я не видел красный три года. Но когда она рядом, мне кажется, что я чувствую его запах. У красного есть запах? У него есть вкус. Вкус железа. Вкус жизни».

---

Элиас вернулся на маяк один.

Дорога от города заняла час — он шёл пешком по старой тропе вдоль скал, с бумажным пакетом в одной руке и пачкой сигарет в другой. Ветер крепчал, море становилось беспокойным, но он не торопился.

Он думал.

Ангел.

Настоящий, мать его, ангел.

С крыльями, которых он пока не видел. С глазами, которые светились в темноте. С голосом, который звучал так, будто она забыла, как им пользоваться.

Элиас затянулся и выдохнул дым в серое небо.

Раньше он бы не поверил. Раньше он бы покрутил пальцем у виска и забыл. Но «раньше» закончилось три года назад, когда он держал в руках сердце восьмилетнего мальчика и смотрел, как оно замирает. После такого мир становится пластилиновым. Его можно мять, и он принимает любую форму. Хоть демоны. Хоть ангелы. Хоть что угодно.

Маяк показался из-за поворота — бетонный, обветренный, с облупившейся краской. Дом.

Элиас поднялся на крыльцо, толкнул дверь плечом и вошёл.

Шрам встретила его возмущённым криком.

— Я вернулся, — сказал он. — Не ори.

Чайка нахохлилась и требовательно щёлкнула клювом.

— Да, я принёс рыбу.

Он достал из пакета мелкую мойву, которую купил специально для неё, и бросил одну в клюв. Шрам проглотила и тут же потребовала добавки.

— Ты ненасытная. Как женщина.

Чайка клюнула его в руку.

— Заслужил.

Он разобрал продукты, сварил кофе, сел за стол. Без неё на кухне было странно тихо. Раньше тишина его устраивала. Теперь она казалась... пустой.

Элиас посмотрел на кружку. Отбитая ручка. Надпись «Лучшему хирургу» — буквы почти стёрлись, но он помнил их наизусть.

Он взял кружку и сделал глоток.

Ангел.

Что ей нужно? Демон — понятно. Но почему она осталась здесь, а не в городе? Почему согласилась на его условия? Почему смотрела на него так, будто он — уравнение, которое она не может решить?

Элиас усмехнулся. Он сам не мог решить себя. Хорошая компания.

Он допил кофе и пошёл наверх.

---

Мастерская. Так он называл комнату на втором этаже — бывшую кладовую, которую он переделал под студию. Здесь пахло скипидаром, маслом и деревом. У окна стоял мольберт. На полу — банки с кистями, тюбики краски, старые холсты, прислонённые к стене.

Элиас сел на табурет и уставился на чистый холст.

Он не рисовал уже неделю. Не мог. Вдохновение приходило и уходило, как приливы. Иногда он мог работать сутками, забывая о еде и сне. Иногда — сидеть часами перед пустым холстом и ненавидеть себя.

Сегодня было что-то среднее.

Он взял угольный карандаш и начал делать набросок. Линии ложились быстро, почти автоматически. Он не думал — рука сама знала, что делать.

Глаза. Скулы. Волосы, слишком светлые для человека. Шея. Плечи.

Элиас остановился и посмотрел на рисунок.

Авиэль.

Она смотрела на него с холста — нечёткая, угловатая, но узнаваемая. Он нарисовал её такой, какой видел сегодня утром: в его старой рубашке, с мокрыми волосами, с этим странным выражением лица — не то удивление, не то настороженность.

— Чёрт, — пробормотал он.

Он не рисовал людей. Никогда. Даже в прошлой жизни, когда он ещё был доктором Вернером, а не смотрителем маяка. Люди были слишком сложными. Слишком непредсказуемыми. Он рисовал море, скалы, чаек, маяк. То, что не врёт.

А теперь — она.

Элиас отложил карандаш и взял кисть.

Цвета.

Он не видел их, но помнил. Знал, что её глаза — не голубые и не серые, а что-то среднее, с золотыми искрами внутри. Знал, что кожа у неё бледная, но не мертвенно-белая, а перламутровая, как раковина. Знал, что волосы отливают серебром.

Он выдавил краски на палитру — по памяти, по номерам тюбиков. Белый. Серый. Капля синего. Чуть-чуть жёлтого.

Кисть коснулась холста.

Он работал молча. За окном шумело море, кричали чайки. Шрам пробралась в мастерскую и устроилась на подоконнике, наблюдая за ним одним глазом. Элиас не замечал ничего.

Час. Два. Три.

Он наносил мазок за мазком, слоями, как учили когда-то — сначала подмалёвок, потом свет, потом тени. Краска ложилась ровно, послушно. Руки не дрожали.

Когда он закончил, за окном уже темнело.

Элиас отступил на шаг и посмотрел на свою работу.

С холста на него смотрела Авиэль. Почти живая. Почти настоящая. В его старой рубашке, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам. Губы чуть приоткрыты — будто она хотела что-то сказать, но передумала. В глазах — этот самый золотой огонь.

Элиас долго стоял и смотрел.

Он не видел цвета. Но он знал, что портрет получился. Знал не умом — руками. Они помнили.

— Ты совсем пропал, Вернер, — сказал он себе.

Шрам щёлкнула клювом — то ли согласилась, то ли осудила.

---

Он спускался вниз, когда услышал шаги на крыльце.

Дверь открылась, и вошла Авиэль — мокрая от начинающегося дождя, в своём бесформенном пальто, которое теперь пахло не только рыбой, но и морем, и дымом, и чем-то ещё.

— Ты вернулась, — сказал Элиас.

— Я же обещала.

— Люди часто обещают и не возвращаются.

— Я не человек.

Он хмыкнул.

— Проходи. Я сварю кофе.

Она прошла на кухню и села за стол. Элиас заметил, что она двигается иначе, чем вчера — более плавно, но и более устало. Сканирование города явно забрало силы.

— Что-нибудь нашла? — спросил он, зажигая горелку.

— След, — она взяла со стола забытый им блокнот и рассеянно вертела в руках. — Демон определённо здесь. Он активен. Но я не могу засечь точку. Он как будто... перемещается.

— Перемещается?

— Или прячется. Он знает, что я здесь.

Элиас поставил кофе на стол и сел напротив.

— Это плохо?

— Это осложняет задачу. — Она всё ещё держала блокнот и теперь машинально его открыла.

Элиас заметил это слишком поздно.

Авиэль замерла.

— Что? — спросил он.

Она не ответила. Просто смотрела в блокнот — на ту страницу, где утром он написал: «Метеоролог не дышит во сне».

Элиас внутренне скривился. Забыл вырвать страницу. Идиот.

— Это... — начала Авиэль.

— Заметка, — сказал он. — Я же говорил.

— Ты сказал, что там одна строчка.

— Одна и есть.

— Здесь ещё, — она перевернула страницу. — И здесь. И...

Она замолчала. Элиас понял, что она нашла.

На следующей странице был набросок. Тот самый — угольный, быстрый. Её профиль.

Авиэль подняла глаза. В них читалось что-то, чего Элиас не ожидал. Не гнев. Не страх. Скорее — растерянность.

— Ты меня рисовал.

— Да.

— Зачем?

Элиас откинулся на спинку стула. Можно было соврать. Сказать, что это просто набросок, что он рисует всё подряд, что она просто попалась под руку. Но он обещал не врать.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Просто захотелось.

— Ты рисуешь людей?

— Нет. Никогда.

— Тогда почему меня?

Элиас посмотрел ей в глаза.

— Потому что ты — единственное, что я видел за три года, что не серое.

Тишина.

Авиэль медленно закрыла блокнот и положила его на стол. Её пальцы чуть подрагивали — но Элиас не был уверен, что это от усталости.

— Ты не видишь цвета, — сказала она.

— Нет.

— Но ты нарисовал меня.

— По памяти. По номерам тюбиков. По запаху красок.

— Это невозможно.

— Я хирург, — он пожал плечами. — Вернее, был. Я привык работать на ощупь.

Авиэль долго смотрела на него. Потом тихо спросила:

— Можно мне посмотреть? На портрет.

Элиас колебался. Обычно он никому не показывал свои работы. Особенно незаконченные. Особенно те, которые значили что-то личное. Но она уже видела набросок. И она всё равно была здесь, на его кухне, в его рубашке, с его кофе в руках.

— Пошли, — сказал он.

---

Они поднялись в мастерскую.

Авиэль вошла и замерла на пороге. Элиас наблюдал за ней, стоя сзади.

В комнате было темно — только керосиновая лампа на подоконнике. Портрет стоял на мольберте, повёрнутый к двери. Свет падал на него мягко, выхватывая из темноты лицо, волосы, складки рубашки.

Авиэль сделала шаг. Потом ещё один.

— Это я, — сказала она.

— Ну да.

— Но... — она запнулась. — Я не такая.

— Какая?

— Живая.

Элиас ничего не ответил.

Авиэль подошла ближе и теперь стояла прямо перед портретом. Она рассматривала каждый мазок, каждую линию. Потом подняла руку и осторожно, почти благоговейно, коснулась краски кончиками пальцев.

— Здесь золотой, — сказала она. — В глазах. Ты положил золотой.

— Я помню твои глаза.

— Но ты не видишь цвет.

— Я помню, — повторил он.

Она обернулась. И Элиас увидел, что в её глазах — настоящих, живых — дрожит то самое золотое свечение, которое он пытался передать краской. Только теперь оно было ярче.

— Ты странный человек, Элиас Вернер, — сказала она.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Они стояли друг напротив друга в тусклом свете лампы. За окном шумел дождь. Шрам спала на подоконнике, спрятав голову под крыло. И было так тихо, что Элиас слышал собственное серддце. Оно билось неровно, с перебоями — так всегда бывало, когда он нервничал.

— Можно вопрос? — сказала Авиэль.

— Валяй.

— Почему ты не боишься меня?

— Я уже отвечал.

— Нет. По-настоящему. Ты увидел падающую звезду. Ты нашёл меня в воде. Ты узнал, что я ангел. Ты рисуешь мой портрет, хотя не видишь цвета. И ты ни разу не испугался. Это ненормально. Даже для хирурга.

Элиас задумался. Он сам не знал ответа. Или знал, но не формулировал.

— Ты не страшная, — сказал он наконец.

— Я могу быть страшной.

— Можешь. Но не для меня.

— Почему?

Он помолчал. Потом сказал:

— Потому что ты смотришь на меня так же, как я на тебя.

— Как?

— Как на задачу, которую не можешь решить.

Авиэль отвела глаза. Её рука всё ещё лежала на портрете. Пальцы чуть дрожали.

— Ты не задача, — сказала она тихо.

— А кто?

Она подняла глаза и посмотрела на него — долго, очень долго.

— Ты — маяк, — сказала она наконец. — Ты просто стоишь и светишь. Даже когда не видишь собственного света.

Элиас почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Старая, заросшая льдом корка. Он не знал, что с этим делать. Он вообще не знал, что делать в такие моменты — моменты, когда кто-то видит тебя настоящего.

Он сделал единственное, что умел хорошо, — сменил тему.

— Ладно, — сказал он. — Портрет портретом, но демон сам себя не найдёт. Что будем делать?

Авиэль убрала руку с холста и выпрямилась. Её лицо снова стало сосредоточенным.

— Завтра я пойду в город ещё раз. Нужно опросить людей. Найти тех, у кого есть... симптомы.

— Симптомы?

— Потеря интереса к жизни. Бессонница. Апатия. Ощущение пустоты. Это признаки того, что демон уже присосался.

— Звучит как депрессия.

— Это одно и то же. Демоны питаются депрессией. Они не создают её — они находят и усиливают.

Элиас потёр подбородок.

— В Грейпорте полгорода с такими симптомами. Это будет долгий опрос.

— У меня нет другого метода.

— Есть, — Элиас подошёл к окну и посмотрел на тёмное море. — Я знаю местных. Морган из лавки, бармен из «Якоря», старый рыбак с пристани. Они знают всех. Если в городе происходит что-то странное, они в курсе. Завтра я поговорю с ними.

— Ты?

— Я. Ты слишком... заметная.

— Я могу быть незаметной.

— Ты ангел, Авиэль. — Он обернулся. — Ты можешь прятать крылья и гасить глаза, но ты всё равно светишься. Люди это чувствуют. Они будут врать тебе. А мне — нет. Я свой.

Авиэль нахмурилась.

— Ты хочешь участвовать в охоте на демона.

— Ну, я живу в этом городе. Если тут завёлся паразит, который жрёт души, мне тоже есть дело.

— Это опасно.

— Я пережил три шторма, пожар на маяке и чайку, которая клюёт меня по утрам. Справлюсь.

Авиэль покачала головой, но спорить не стала.

— Хорошо. Завтра ты говоришь с местными. Я продолжаю сканирование. Встречаемся вечером и сравниваем данные.

— Договорились, — Элиас направился к двери. — А теперь спать. Ты выглядишь как выжатый лимон.

— Я не устаю.

— Врёшь. У тебя под глазами тени. И ты забываешь дышать.

Авиэль приоткрыла рот, но не нашлась с ответом.

Элиас усмехнулся.

— Доброй ночи, ангел.

— Доброй ночи, хирург.

Он спустился вниз, а она осталась в мастерской. И долго ещё стояла перед портретом, вглядываясь в своё собственное лицо, написанное руками человека, который не видел красок.

---

Утром Элиас проснулся от того, что Шрам орала ему в ухо.

— Опять, — простонал он. — Каждое утро. Ты можешь орать на час позже?

Чайка не могла.

Он встал, натянул свитер, спустился на кухню. Авиэль уже сидела за столом — с идеально прямой спиной и кружкой остывшего чая.

— Ты не спала, — сказал он.

— Я не сплю.

— Совсем?

— Совсем. Ангелы не нуждаются во сне. Мы перезагружаемся.

— Это как?

— Я закрываю глаза и отключаю сенсорные каналы на два-три часа.

— Отключаешь сенсорные каналы, — повторил Элиас, наливая воду в кофеварку. — Звучит как скука смертная.

— Это эффективно.

— А сны? Ты видишь сны?

— Нет. Сны — это хаотичная нейронная активность. У нас её нет.

Элиас сел за стол и посмотрел на неё.

— Никогда не видела снов?

— Никогда.

— Это... — он покачал головой. — Это самое грустное, что я слышал за последние три года.

— Почему?

— Потому что сны — это единственное место, где всё работает как надо. Даже если тебе снится кошмар, он твой. А у тебя нет даже этого.

Авиэль посмотрела на него с тем самым выражением, которое он не мог расшифровать.

— Расскажи мне про сны, — попросила она.

— Прямо сейчас?

— Да.

Элиас вздохнул, отхлебнул кофе и начал рассказывать. Про сны, которые помнил. Про полёты без крыльев, про города, которых нет на картах, про пациентов, которые приходили к нему во сне и говорили «спасибо». Про мальчика, которого он не смог спасти, — тот тоже приходил. Не говорил ничего. Просто стоял и смотрел. И в его взгляде не было обвинения.

Авиэль слушала молча.

— Это было... — она запнулась. — Красиво.

— Просто сны.

— Для меня это поэзия. У нас в Раю нет поэзии. Только формулы.

Элиас допил кофе и встал.

— Значит, я научу тебя поэзии. Но позже. Сейчас — город. И демон.

Авиэль кивнула и тоже поднялась.

— Элиас, — сказала она.

— Что?

— Твои картины. Те, что в мастерской. Ты их кому-нибудь показывал?

— Нет.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Кому они нужны? Я дальтоник, который рисует мир, которого не видит. Это никому не интересно.

— Мне интересно, — сказала Авиэль.

Элиас замер.

— Мне, — повторила она, — интересно.

Он стоял и смотрел на неё. И в груди разливалось что-то тёплое, чему он не мог дать имя.

— Ладно, — сказал он хрипловато. — Покажу как-нибудь. Идём.

Они вышли из маяка вместе. Дождь кончился. Море было спокойным. На горизонте поднималось серое солнце.