12 часть: Последний выбор

Время замедлилось. Каждый звук, каждое ощущение обострилось до предела. Дыхание Феликса у своего уха. Дрожь его руки в своей. Холод кафеля под ладонью. И этот настойчивый, методичный грохот в дверь, который вот-вот превратится в победный рев.

Хёнджин повернулся к Феликсу. В темноте он нашел его лицо ладонями — скулы, виски, губы. Он притянул его к себе и поцеловал. Не так, как в кладовке — отчаянно и жадно. А так, как хотел бы поцеловать его при свете солнца, на том пляже с бирюзовой водой. Медленно, нежно, вкладывая в это прикосновение все, что не успел сказать. Все «я тебя люблю», все «прости», все «спасибо, что был со мной».

Феликс ответил на поцелуй, и в этом ответе была та же безмерная грусть и та же благодарность. Они прощались. Не с миром. Друг с другом.

Хёнджин оторвался. Его лоб прижался ко лбу Феликса.— Прости, — выдохнул он, и в этом слове была целая вселенная боли и обреченности.

Потом он резко выпрямился. Его глаза в темноте, казалось, светились каким-то внутренним, безумным светом. Он сгреб в охапку пустые пластиковые бутылки из-под воды, остатки упаковок — все, что могло шуметь.— Что ты делаешь? — прошептал Феликс, но уже догадываясь.

Хёнджин не ответил. Он глубоко вдохнул, как пловец перед последним заплывом. Посмотрел на дверь. Посмотрел на Феликса — долгим, пронзительным взглядом, словно фотографируя его в памяти навеки.

И затем он повернул ключ в замке, рванул дверь на себя и выскочил в коридор, громко крича и швыряя перед собой бутылки.

— ЭЙ! ТУТ! СМОТРИТЕ СЮДА! Я ЗДЕСЬ! НАСТУПАЙТЕ, ТВАРИ!

Его голос, громовой, полный ярости и вызова, оглушительно прозвучал в тесном пространстве. Все шаркающие шаги, все рыки в квартире мгновенно затихли, а потом разом двинулись на этот звук. На живой, громкий звук.

Хёнджин не побежал в сторону выхода. Он бросился в гостиную, подальше от ванной, продолжая орать и греметь. Он видел мелькающие в темноте силуэты, слышал, как они сбиваются в кучу и движутся на него. Он отступал к окну, к разбитому балкону. Он дал им четкую цель. Себя.

Последнее, что он увидел, мельком обернувшись, — это щель приоткрытой двери ванной и в ней — бледное, искаженное ужасом и пониманием лицо Феликса. Он успел кивнуть. Один раз. Быстро. Как будто говорил: «Всё в порядке. Это мой выбор».

Потом его окружили. Первый удар сбил его с ног. Он упал на пол, на разбитые осколки семейного фотоальбома. Боль пронзила бок. Но он не кричал от боли. Он кричал от ярости. Он бил кулаками, ногами, царапался, кусался, как зверь. Он дрался не за жизнь. Он дрался за время. За каждую лишнюю секунду для того, кто остался за той дверью. Его крики перекрывали рыки, скрежет, звуки разрываемой ткани и плоти.

Он не видел, как Феликс, заливаясь беззвучными слезами, с нечеловеческим усилием воли захлопнул дверь ванной и повернул замок. Он только чувствовал, как тьма наступает, горячая и липкая, и как постепенно гаснет шум в его ушах. Последней мыслью, пронесшейся в сознании, была не боль, не страх. А картинка: солнечный класс, пылинки танцуют в луче света, и Феликс, доапокалиптический, улыбающийся, сонный Феликс, поворачивается к нему и что-то говорит. Смеется. Его улыбка. Теплая. Живая.

Потом наступила тишина.