10 часть: Тихие дни перед бурей

Они заперлись в квартире. Забаррикадировали входную дверь всем, что нашли — тяжелым буфетом, книжными шкафами. Окна и так были закрыты ставнями. На несколько дней у них появилось подобие крепости. И подобие жизни.

Тихой, призрачной, вычерченной по шаблону нормальности, как будто они играли в дом. Хёнджин, несмотря на боль в плече, нашел в кладовке запасы: несколько килограммов риса, консервы с тушенкой, макароны, бутылки с водой. Его родители всегда делали запасы на случай тайфунов. Эта привычка спасла их сейчас.

Феликс, пока нога заживала, взял на себя «хозяйство». Он разогревал консервы на газовой плите (газ еще подавался, чудом), варил рис. Однажды он умудрился приготовить нечто отдаленно напоминающее жаркое из тушенки и старой картошки, найденной на балконе. Это был их первый горячий ужин за две недели. Они ели молча, при свете свечи, и это было самым роскошным пиршеством в их жизни.

— Знаешь, — сказал как-то Феликс, моя в тазике найденные в шкафу футболки Хёнджина (они были ему велики, но чистая одежда была благом). — Я никогда не думал, что буду рад просто вымыть пол. Это так… нормально. Обманчиво.

Хёнджин, сидевший у окна и наблюдавший через щель в ставне за пустой улицей, кивнул.— Как будто мы в домике на дереве. А снаружи — дикие звери.

Они разговаривали. Много. Обо всем и ни о чем. Феликс учил Хёнджина словам из песен на английском, которые он когда-то готовил для выступлений. Хёнджин пытался научить Феликса готовить настоящий кимчи-ччигэ, по памяти воспроизводя мамины инструкции. Получалось несъедобно, но они смеялись.

Однажды ночью, когда ветер выл за ставнями особенно жалобно, они лежали на большом семейном диване в гостиной, укрытые одним одеялом. Феликс вдруг заговорил:— Когда все это закончится… если закончится… куда бы ты поехал?

Хёнджин задумался. Раньше у него были планы. Университет, может, даже попробовать стать моделью, как шутили друзья. Теперь…— К морю, — сказал он неожиданно для себя. — Просто чтобы увидеть что-то… бесконечное. И чистое. Где нет этого запаха. А ты?

Феликс помолчал.— Домой. В Австралию. На пляж, где мы с сестрой строили замки из песка. Вода там бирюзовая, знаешь? И теплая, как парное молоко. А по утрам прилетают какаду и кричат так, что хоть уши затыкай.

Он говорил, а Хёнджин слушал, закрыв глаза, представляя этот яркий, невозможный теперь мир. Они мечтали вслух об океанах, в которые никогда не ступят, о закатах, которые никогда не увидят. Эти разговоры были ядом и лекарством одновременно. Они напоминали, ради чего стоит держаться, и одновременно — как много уже потеряно безвозвратно.

Как-то раз Феликс нашел на полке старый фотоальбом. Они листали его при свече. Вот Хёнджин маленький, с разбитой коленкой и гордым видом. Вот его родители, молодые, улыбающиеся. Вот сестренка с тем самым тигром. Феликс осторожно провел пальцем по фотографии.— Они были счастливы, — сказал он тихо.— Да, — ответил Хёнджин и закрыл альбом. Смотреть было слишком больно.

Эти дни были передышкой. Затишьем перед финальной бурей. Они оба это чувствовали, но не говорили вслух. Просто наслаждались — если это слово тут уместно — каждым тихим моментом, каждым прикосновением, каждым взглядом, в котором читалось: «Ты здесь. Я здесь. Мы еще живы». Это была их маленькая, частная вселенная, созданная из обломков старого мира. И они знали, что она обречена. Но пока она держалась, они жили в ней полной грудью, как будто этих нескольких дней хватит на всю оставшуюся жизнь.