9 часть: Рай который стал адом

Идти пришлось медленно, мучительно. Каждый шаг давался Феликсу через боль, но он стиснул зубы и шел, опираясь на Хёнджина, который сам едва держался на ногах от боли в плече. Они шли как две тени, два призрака, бредущие через город-кладбище.

Район, где жил Хёнджин, казался вымершим еще больше, чем центр. Тихие многоэтажки стояли с темными глазницами окон. Квартира его семьи была на восьмом этаже. Лифты, разумеется, не работали. Подъем по лестнице стал восхождением на Голгофу. Они останавливались на каждой площадке, чтобы отдышаться. В подъезде пахло затхлостью и чем-то сладковато-гнилостным, но тел не было видно.

И вот она. Дверь 804. Та самая, на которой висел смешной коврик «Добро пожаловать!», купленный его мамой в отпуске. Хёнджин остановился перед ней, не решаясь протянуть руку. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Здесь, за этой дверью, могло быть все: мама, папа, сестренка, запершиеся и ждущие его. Или…

— Открывай, — тихо сказал Феликс, опираясь о стену. Его лицо было напряженным. Он понимал, что происходит в голове у Хёнджина.

Хёнджин взялся за ручку. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь с тихим скрипом.

Квартира была темной, шторы задернуты. Но беспорядок был виден сразу. Опрокинутая тумбочка в прихожей, разбитая ваза. Пол был усыпан осколками и… темными пятнами, давно высохшими. Запах. Тот самый, знакомый и ненавистный запах смерти, но приглушенный, застарелый.

— Мама? Папа? Йеджи? — голос Хёнджина прозвучал громко и неуместно в этой гробовой тишине.

Никто не ответил.

Он пошел по коридору, как лунатик. Гостиная. Телевизор с разбитым экраном. Диван перевернут. На полу, возле балконной двери, валялся плюшевый тигр — розовый, с одной оторванной лапой. Подарок его младшей сестренке на седьмой день рождения. Она с ним никогда не расставалась.

Хёнджин поднял игрушку. Пыль осыпалась с розового меха. Он сжал ее в руке так сильно, что, казалось, швы вот-вот разойдутся. В его глазах не было слез. Была пустота. Черная, бездонная пустота, в которой утонули последние проблески надежды. Он пришел домой. Но дома больше не было.

Он не помнил, как оказался на кухне. Как схватил один из стульев и со всей силы швырнул его в стену. Дерево хрустнуло. Потом другой. Он ломал все, что попадалось под руку, с тихими, животными рыками, вырывавшимися из его глотки. Он крушил мир, который посмел забрать у него все. Который оставил его в живых, когда все, кого он любил, скорее всего, были мертвы.

Он не чувствовал, как Феликс, превозмогая собственную боль, подошел к нему сзади. Не почувствовал, как тот обхватил его за талию и прижался лбом к его спине. Он просто бился в этой хватке, как зверь в капкане, пока силы не оставили его. Он опустился на колени среди осколков своей прежней жизни, сжимая в одной руке игрушечного тигра, а другой вцепившись в руку Феликса, как тогда, в школе.

— Они… они могли убежать, — проговорил Феликс, но его голос звучал безжизненно. Он сам в это не верил.— Куда? — хрипло спросил Хёнджин, глядя в пол. — Куда, Феликс? В этот ад? Лучше уж… лучше бы они здесь. Чтобы я знал.

Он поднял голову. Его глаза, налитые кровью, встретились с глазами Феликса, полными такой же безмерной боли и понимания. Феликс потерял свою семью там, за океаном, и у него даже не было шанса узнать. Они были в одной лодке. Сироты апокалипсиса.

Хёнджин разжал пальцы, выпустил игрушку. Потом медленно, с трудом, развернулся и обнял Феликса, прижав его к себе так крепко, будто хотел вдавить в себя, сделать частью своей собственной плоти, чтобы больше никогда не терять.— Ты, — прошептал он, и его голос срывался на каждом слове. — Ты моя семья теперь. Ты. Только ты.

И в этих словах не было красоты. Была голая, страшная правда. Они остались друг у друга. И теперь это было не просто «вместе выживать». Это было «вместе существовать». Потому что в одиночку в этом новом мире не существовало ничего, кроме ужаса и скорой смерти. Феликс не сказал ничего. Он просто кивнул, уткнувшись лицом в его шею, и его плечи тихо затряслись. Они сидели на полу разгромленной кухни, в квартире, которая стала склепом, и держались друг за друга — последние два человека в мире, который для них уже умер.