7 часть: Ночлег в темноте

Укрытием на ночь стала крохотная кладовка в подвале того же дома. Едва ли метра на полтора, заваленная банками с краской и тряпками. Они втиснулись туда, как сардины в банку, спиной к спине, чтобы хоть как-то поместиться. Дверь закрыли, оставив щель для воздуха. Абсолютная, густая, давящая темнота.

И тишина. Такая, в которой слышно биение сердца в ушах. И каждый шорох за тонкой дверью кажется приближением конца.

Феликс начал дрожать. Сначала тихо, потом все сильнее. Его дыхание участилось, стало прерывистым— Не могу… — вырвалось у него сквозь зубы. — Там… в темноте… они…

Хёнджин понял. Клаустрофобия плюс кошмары наяву. Он перевернулся с трудом в тесноте, так, чтобы оказаться лицом к Феликсу, хотя в темноте и не видел его.— Эй. Я здесь. Со мной. Дыши со мной. — Он взял руку Феликса и прижал ее к своей груди, к сердцу, которое билось часто, но ритмично. — Чувствуешь? Вот. Это я. Живой. Ты — живой. Мы здесь. Вместе.

Феликс всхлипнул и прижался лбом к его плечу. Дрожь понемногу стала стихать.— Расскажи что-нибудь, — попросил он шепотом. — Что угодно. О глупостях.

Хёнджин задумался. Что рассказывать в конце света?— В пятом классе, — начал он, — я украл у отца его любимый галстук, потому что хотел сделать рогатку. Разумеется, порвал. Спрятал обрывки под кровать. Он нашел через месяц, когда пылесосил. Бил меня веником. А потом… потом купил мне нормальную, хорошую рогатку. И сказал, что если уж воровать, то для дела, а не для хлама.

Феликс тихо рассмеялся в темноте. Звук был живительным, как глоток воды.— А я, — сказал он после паузы, — когда только приехал сюда, из Австралии… я пытался налить себе воду из кулера. Но не понял, как он работает. Долго тыкал во все кнопки. А потом случайно нажал на ту, что с красным крестиком. И облил с ног до головы кипятком. Девочки из класса потом неделю называли меня «삶은 새우» — вареной креветкой.

Хёнджин засмеялся, тихо, чтобы не привлекать внимания.— Помню! Ты ходил весь красный. Я думал, ты загорал.

Они смолкли, слушая друг друга. Темнота уже не казалась такой враждебной. Она стала укрытием, одеялом, под которым можно было говорить то, о чем никогда не говорилось при свете.— Я всегда завидовал тебе, — неожиданно сказал Хёнджин. — Серьезно. У тебя… талант. Музыка, танцы. Ты ловишь ритм, как будто он у тебя в крови. А я… я просто высокий. Хорошо бегаю и толкаюсь в спортзале. Как баскетбольный мяч.

Феликс покачал головой, хотя Хёнджин и не видел этого.— Ты идиот, — сказал он беззлобно. — Ты… ты как скала. На тебя можно положиться. Ты несешь. Буквально. И ты смеешься так заразительно, что даже в самые дерьмовые дни хочется улыбнуться. А я… — он замолчал. — А я всегда засматривался на тебя на тренировках по баскетболу. На то, как ты двигаешься. Концентрируешься. Как ты весь… весь в моменте.

Признание повисло в тесном, душном пространстве между ними. Оно было таким же осязаемым, как стены кладовки. Хёнджин перестал дышать. Потом нащупал в темноте лицо Феликса — скулу, щеку, уголок губ.

Их губы встретились в темноте. Неровно, неумело, отчаянно. Это не был красивый, киношный поцелуй. Это был жест выживания. Подтверждение: «Я здесь. Ты здесь. Мы живы. Мы чувствуем». В нем был страх, и горечь, и соленый вкус слез (чьих — непонятно), и бездонная, всепоглощающая нежность. Они целовались, цепляясь друг за друга в тесной коробке, как утопающие за последнюю доску. Это был их первый поцелуй. И в глубине души каждый понимал, что может стать последним. И от этого он становился только яростнее, только значимее.

Когда они наконец разъединились, просто чтобы дышать, лбы остались прижатыми друг к другу.— Мы идиоты, — прошептал Феликc, и в его голосе слышались слезы и смех. — Весь мир сдох, а мы тут…— А мы тут живем, — перебил его Хёнджин. — Пока можем.

Он снова поцеловал его, уже мягче, и в этом поцелуе была клятва. Молчаливая, но от этого не менее крепкая. Пока я дышу, ты не один. Пока ты со мной, у меня есть причина дышать дальше