4 часть: Ночные признания

Ночь после гибели Чанбина была самой долгой. Тишину в библиотеке разрывали не рыки снаружи, а внутренние демоны: всхлипывания, сдавленные стоны, кошмары, от которых люди просыпались с криком. Хёнджин не спал. Он сидел, прислонившись к стеллажу, и смотрел в темноту. Руки все еще пахли пылью и страхом из той комнаты. Перед глазами стояло лицо Чанбина.

Рядом, прижавшись к нему плечом, дремал Феликс. Его дыхание было неровным. Они с Хёнджином вызвались на «вахту» - просто сидеть и слушать, нет ли опасности у двери. Но опасность была внутри. В памяти. В будущем, которого не было.

- Ты винишь себя, - тихо сказал Феликс. Это не был вопрос.

Хёнджин вздрогнул. Он думал, Феликс спит.- Я мог... Я должен был...- Ты должен был умереть вместе с ним? - голос Феликса был безжизненным, но твердым. - И тогда что? Я бы остался здесь один. Или тоже пошел бы искать воду и умер бы следующим.

Хёнджин закрыл глаза.- Я его бросил.- Он сам сказал «беги». Он все понимал. Он купил тебе время. Не отнимай у него этого. Не делай его выбор бессмысленным.

Эти слова, такие взрослые, такие безжалостно логичные, исходили от всегда мягкого, улыбчивого Феликса. Апокалипсис менял всех. Сдирал с них тонкий лак цивилизации, обнажая сталь или труху.

Помолчали. Снаружи завыл ветер.- Я боюсь, - признался Феликс, и его голос впервые дрогнул. - Не за себя. Ну, не только за себя. Я боюсь, что не узнаю. Если... если они там. Мои. Я боюсь не увидеть в них... их. Узнать только по одежде или... или по лицу, но не по глазам.

Хёнджин молча нашел его руку в темноте и сжал. Теперь это был он, цепляющийся за Феликса, как за якорь.- У меня была сестренка, - прошептал Хёнджин. - Младшая. Очень надоедливая. Вечно воровала мои наушники. Я... я даже не помню, о чем мы с ней поругались в последний раз. О чем-то глупом.- У меня тоже, - тихо отозвался Феликс. - Мы с сестрой поссорились из-за того, кто будет мыть посуду. Я назвал ее жадиной. Она швырнула в меня губкой.

Они тихо, почти беззвучно, рассмеялись. Смех был горьким, с примесью слез, но это был смех. Капля нормальности в море безумия.- Жаль, - сказал Хёнджин, глядя в темный потолок. - Жаль, я так и не сходил с тобой в тот новый кофе-шоп, о котором ты все говорил. С авторскими круассанами.

Феликс повернул к нему голову. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь решетки, его черты казались вырезанными из мрамора.- Просто жаль, - ответил он, и его шепот был теплым дыханием в сантиметре от щеки Хёнджина. - Что мы вообще никуда не сходили.

Тишина между ними стала густой, значимой. Невысказанное висело в воздухе, тяжелое и сладкое, как мед. Пальцы Хёнджина непроизвольно сжали пальцы Феликса сильнее. Феликс не отнял руку. Они сидели так, слушая биение своих сердец, которое казалось громче любого звука снаружи. И в этой темноте, полной смерти, впервые зародилось что-то хрупкое и живое. Что-то, ради чего, возможно, еще стоило пытаться дышать.