Золотая клетка

Я бежала, не разбирая дороги, путаясь в полах разорванного пальто. Снег проваливался под ногами, зимний воздух обжигал горло до хрипа. Дом Суворовых был уже виден, в окнах горел теплый свет, но эти несчастные пятьдесят метров показались мне бесконечной пустыней.

Сзади раздался тяжелый, хрустящий топот. Шаг, еще один.

— Сюда иди, сука! — донесся прямо над ухом звериный рык.

В следующую секунду сильная рука в жесткой кожаной перчатке мертвой хваткой вцепилась в воротник моего пальто и с силой рванула назад. Я не удержалась на скользком снегу и с криком повалилась навзничь. Сильный удар о мерзлую землю выбил из легких весь воздух.

Прежде чем я успела подняться или закричать, на меня навалилась тяжелая туша. Тот самый высокий домбытовец впечатал меня лицом в сугроб, перехватывая руки за спиной. На рот мне мгновенно легла широкая, пахнущая чужим куревом и бензином ладонь, заглушая всхлипы.

— Тихо ты, ори не ори — никто не услышит, — прошипел он мне в самое ухо.

К нам, тяжело дыша и придерживая окровавленный рукав дубленки, подбежал Цыган. Лицо у него было белое от боли и злости, глаза бешено блестели в темноте двора. За ним показался третий, бережно прижимающий к груди заграничный японский видеомагнитофон, ради которого они всё это и затеяли.

—Турбо там не добили? — хрипло спросил парень, державший меня.

— Шурика оставил присмотреть, чтоб не дергался, — процедил Цыган, сплюнув кровь на белый снег. Он наклонился ко мне, схватил за подбородок и с силой повернул мое лицо к себе. — Ну чё, Саидочка? Погуляла и хватит. Универсамовские пацаны за тебя, конечно, впряглись, уважили... Только силенок у них маловато против Домбыта. Тащите ее к машине, живо! Пока Адидас со своими качками со сборов не привалил. Аккуратнее, лишних синяков не нужно.

Меня грубо рванули вверх, заставляя встать на ноги. Голова кружилась, перед глазами всё плыло от слез и холода. Я обернулась назад, на темный зев подвала видеосалона. Там, внизу, остался избитый, залитый кровью Валера Турбо, который до последнего пытался меня защитить. Защитить от людей моего собственного мужа.

Домбытовские потащили меня к арке, где у обочины с заведенным мотором стояла темная «восьмерка». Дверь машины распахнулась, обдав салон запахом дешевого освежителя и бензина. Меня без церемоний толкнули на заднее сиденье, следом заскочил Цыган, глухо хлопнула дверь, и машина, взвизгнув тормозами по гололеду, на полной скорости рванула прочь с универсамовского двора — прямиком на правый берег, назад к Вадиму.

///

Я сидела на заднем сиденье, зажатая между рослым домбытовским амбалом в кожаных перчатках и Цыганом. Последний дышал тяжело, сквозь зубы, то и дело шипя от боли. Он левой рукой пытался удержать намотанный на правое запястье окровавленный шарф, но темная, густая кровь всё равно проступала сквозь шерстяную ткань, капая прямо на его вельветовые штаны.На переднем сиденье, бережно держа на коленях замотанный в куртку японский видеомагнитофон, сидел третий парень. На перекрестке он обернулся, обнажив в полумраке неровные зубы.— Чё, Цыган, сильно этот кучерявый тебя расписал? — спросил он, косясь на окровавленный шарф.

— Заткнись, Косой, — злобно огрызнулся Цыган, дернув плечом. — Дорогу смотри. Шурик на мотоцикле сзади идет?

Косой глянул в боковое зеркало, протерев его пальцем изнутри.— Идет. На «Яве» своей пыхтит. Турбо этот... не дернется больше. Шурик его там в подвале так приложил, что тот до утра не встанет. Если вообще встанет.

При упоминании Валеры у меня внутри всё болезненно сжалось. Перед глазами до сих пор стояла картина: залитое кровью лицо Турбо, его бешено блестящие глаза и стальная отвертка в руке. Он ведь до последнего стоял. До последнего кричал мне «Беги!», пока его втаптывали в бетонный пол. Из-за меня. Всё из-за меня. Универсам принял меня, дал крышу, Вова поверил, что всё будет спокойно, а я принесла им войну.

— Ну чё ты ревешь, Саидочка? — Цыган повернул ко мне свое бледное, искаженное злостью лицо. Глаза его в темноте машины казались круглыми и мертвыми, как у птицы. — Радоваться должна. Домой едешь. К законному супругу. Вадим из-за тебя, дуры, третьи сутки не спит. Парней на уши поднял, коммерсантов тряс. Думал, тебя менты спрятали или хахаля себе завела. А ты, оказывается, у универсамовских кассиршей за рубли корячилась. Самой-то не смешно? Из такого дома — да в грязный подвал к малолеткам.

Я отвернулась к окну, прижавшись лбом к ледяному, покрытому инеем стеклу. За окном мелькали серые, угрюмые хрущевки, редкие желтые фонари и занесенные снегом трамвайные пути. Слезы сами текли по щекам, оставляя горячие дорожки, но я упрямо молчала. Говорить с ними было не о чем. Они не люди. Они — цепные псы Вадима.— Слышь, Цыган, — подал голос амбал справа от меня, который всё это время крепко держал меня за локоть через ткань порванного пальто. — А Жёлтый точно всё разладить обещал? А то мы тут, считай, к универсамовским в подсобу залезли, точку их хлопнули. Адидас этого так не оставит. Он пацан авторитетный, за своих горой. Приедет со сборов — шуметь начнет.

— Пусть шумит, — процедил Цыган, морщась от очередной колдобины. — Чё нам Адидас? Универсам под Кощеем ходит, а Кощей с Вадимом ссориться из-за бабы не станет. Кощей коммерцию любит, ему лишняя война на рынке не нужна. А Адидас... ну поорет и заткнется. Против Домбыта они не потянут. Зато у нас теперь видак есть козырный. Мы его Жёлтому отдадим или себе на базу поставим?

— Вадиму отдадим, — отозвался с переднего сиденья Косой. — Он просил всё в целости привезти. И бабу, и чё там при ней будет. Сказал, за каждый синяк на ней с нас спросит, так что ты, Серый, поаккуратнее ее держи. Не жми лапу-то.

Амбал Серый тут же слегка ослабил хватку на моем локте, но руку не убрал.— Да я чё... я аккуратно. Она сама дергалась в подвале, как оглашенная. Сумасшедшая какая-то. Все бабы как бабы, а эта из золотой клетки в нищету сбежала.

—Я бы посмотрела на тебя, если бы ты в такой золотой клетке сидел. — злобно ответила я, на что Цыган усмехнувшись, приказал Серому промолчать.Машина свернула с главного проспекта и углубилась в промзону правого берега. Здесь фонарей почти не было, только глухие заборы, опутанные колючей проволокой, да темные силуэты каких-то складов. Я затаила дыхание. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен всему салону. Мы подъезжали к «Снежинке» — заброшенному кафе-стекляшке на краю района, которое пацаны Вадима Жёлтого уже год как превратили в свою основную базу и штаб-квартиру.«Восьмерка» затормозила у невысокого двухэтажного здания с разбитыми неоновыми буквами на крыше, от которых осталось только «...жинка». Вокруг стояли еще три такие же машины, все как одна темные, без номеров. Из выхлопных труб шел густой белый пар.— Приехали, королева, — Цыган натянул левой рукой ручку двери и первым вывалился наружу, едва не упав на скользком снегу. — Серый, тащи её. Косой, видак не урони, головой за него отвечаешь.

Меня грубо вытолкнули из машины. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть колючего снега. Без платка, с растрепанными волосами, в разорванном на плече пальто я выглядела, наверное, как сумасшедшая. Серый крепко взял меня под руку и повел к тяжелой железной двери бывшего кафе. За нами, глуша мотор мотоцикла, шел Шурик — тот самый, что оставался в подвале «добивать» Валеру. На его кулаках я успела заметить свежие ссадины. У меня подкосились ноги, но Серый буквально волок меня по ступенькам вверх.Внутри «Снежинки» было тепло, даже жарко. Просторный зал бывшего советского кафе был переделан под пацанские нужды: у стен стояли тяжелые кожаные диваны, посредине — большой бильярдный стол, затянутый зеленым сукном, а в углу на полную мощность работала чешская газовая печка-калорифер. На прокуренной кухне чё-то шкворчало, оттуда доносился смех и стук домино. При нашем появлении в зале сразу стало тихо. За столом сидели человека четыре — старшие домбытовские пацаны, они играли в карты. При виде меня они медленно отложили колоду.

— Опа... Цыган живой вернулся, — поднялся один из них, крепкий парень в спортивной куртке. — И бабу притащил. Ну ни хера себе. А чё с рукой, Вахит?

— Универсамовский один прыгнул, — сквозь зубы процедил Цыган, проходя к дивану и тяжело на него падая. — Отверткой полоснул, сука кучерявая. Перевяжите меня кто-нибудь, а то кровью изойду. Шурик, ты его завалил там?— Да живой твой универсамовец, чё ему сделается, — буркнул Шурик, снимая тяжелую кроличью шапку и бросая её на бильярдный стол. — Нос я ему сломал точно, и ребра посчитал. Долго чихать будет. Зато видак вон какой притащили! Япония, пацаны!

Косой с гордостью выставил на бильярдный стол многострадальный универсамовский аппарат. Пацаны тут же обступили его, с восторгом разглядывая блестящие кнопки и заграничные надписи.— Хорош базарить! — раздался резкий, хриплый голос со второго этажа, откуда вела деревянная лестница.

Все мгновенно притихли. Пацаны у бильярдного стола расступились, вытягиваясь в струнку. По ступенькам медленно спускался Вадим Жёлтый.На нем были дорогие импортные джинсы, чистая белая рубашка, расстегнутая на пару пуговиц у ворона, и тяжелый золотой крест на шее. Выглядел он спокойно, даже как-то буднично, но этот его спокойный взгляд стоил дороже любого пацанского крика. Он остановился на середине лестницы, держа руки в карманах, и медленно обвел зал глазами. Сначала посмотрел на окровавленного Цыгана, потом на заграничный видеомагнитофон на бильярдном столе, и наконец его взгляд остановился на мне.Внутри меня всё вымерло. Я сжалась под этим взглядом, чувствуя, как мелкая дрожь бьет тело.Вадим медленно спустился по ступеням, подошел к бильярдному столу и слегка коснулся пальцем пластмассового корпуса видеомагнитофона.

— Значит, Универсам... — негромко, почти ласково произнес он. — На кассе, говорите, сидела? Билетики продавала?

Он повернулся ко мне. Лицо его, обычно такое холёное и спокойное, сейчас казалось серым от усталости и дикого нервного напряжения. Под глазами залегли темные тени — было видно, что эта неделя без меня далась ему тяжело. Вадим сделал три шага и остановился вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и табаком. На секунду в его глазах мелькнула прежняя, родная тоска, от которой у меня внутри всё болезненно сжалось.

— Ну здравствуй, жена, — тихо сказал он, и его голос чуть дрогнул. Рука медленно поднялась, и он аккуратно, почти нежно заправил мне за ухо выбившуюся прядь растрепанных волос. — Погуляла? Намерзлась? Домой поедем.

Я инстинктивно отпрянула от его руки, убирая лицо, и упрямо посмотрела ему прямо в глаза. Внутри меня не было глухой, яростной ненависти — скорее, выжигающая, глубокая обида. Перед глазами тут же встала та картина двухнедельной давности.

— Не трогай меня, Вадим. Прошу тебя, оставь меня в покое, — тихо, но твердо сказала я. — Я не вернусь к тебе. Всё кончено. Наш дом закончился тогда, когда ты... когда ты ту девку в нашу постель привел.

По залу пронесся тихий, удивленный шепот пацанов. Выносить личные семейные обиды при скорлупе и старших у них было не принято. Вадим на секунду замер, его пальцы в воздухе сжались в кулак. Желваки на щеках заходили ходуном, а глаза налились опасной, шальной дурью. Мои слова прилюдно ударили прямо по его мужскому и уличному самолюбию. Он едва сдерживался, чтобы не взорваться прямо здесь.

Вадим резко повернулся к своим пацанам, пряча дрожащие руки в карманы джинсов:

— Серый, Косой, заберите этот аппарат и отнесите ко мне в кабинет. Цыгана в больничку везите, пусть зашьют, а то всю «Снежинку» мне тут зальет своей юшкой. Остальные — свободны. На улице побудьте. Мне с женой поговорить надо. Наедине.

Пацаны тут же засуетились. Косой бережно подхватил видак, Серый подставил плечо стонущему Цыгану, и через минуту просторный зал кафе опустел. Глухо хлопнула входная дверь. Остались только мы с Вадимом и тяжелое, душное тепло от газовой печки.

Вадим подошел к барной стойке, налил себе в стакан немного коньяка из заграничной бутылки, залпом выпил его и резко повернулся ко мне. Его спокойствие как ветром сдуло.

— Саид, ну вот объясни мне, дураку, — он шагнул ко мне, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Чего тебе не хватало? А? Шмотки — какие хочешь. Золото — пожалуйста. Ты зачем к этим оборванцам универсамовским побежала? Зачем позоришь меня на весь город? Ты понимаешь, что ты мне авторитет роняешь?! Пацаны из других сборов пальцами тычут: у Жёлтого баба сбежала и копейки в подвале считает!

— Мне не нужны твои шмотки, Вадим! — сорвалась я на крик, и слезы снова брызнули из глаз. — Ты меня за человека не считаешь! Ты из-за того, что я родить тебе не могу, по другим женщинам пошел! Сам всё разрушил! Ты хоть понимаешь, как мне больно было?! Я дышать в том доме не могла!

— А чё ты хотела?! — бешено рявкнул Вадим, окончательно теряя контроль над собой. Он в один шаг преодолел расстояние между нами. — Мне наследник нужен, Саид! Понимаешь ты своим бабьим умом или нет?! Мне тридцать лет скоро, у всех пацанов сыновья растут, а от тебя толку никакого, врачи руками разводят! Ты пустая! Сколько я бабок на твоих докторов угрохал, а?! И ты мне еще смеешь из-за какой-то шалавы характер показывать?!

— Да как ты можешь... — выдохнула я, закрывая лицо руками от его жестоких слов.

И тут произошло то, чего между нами не было никогда за все годы. Вадим, окончательно ослепленный нервным срывом и злостью, замахнулся и наотмашь, с хлёстким, страшным звуком ударил меня ладонью по щеке.

Удар был такой силы, что голова дернулась в сторону, а я отлетела назад, едва удержавшись за перила деревянной лестницы. Щеку мгновенно обожгло дикой, пульсирующей болью, в ушах зазвенело.

В зале «Снежинки» повисла мертвая тишина. Вадим сам замер, тяжело дыша и ошарашенно глядя на свою собственную ладонь, будто не верил, что действительно сделал это. На его лице на секунду проступил чистый, животный испуг — он ведь никогда раньше не поднимал на меня руку.

Я медленно подняла голову, прижимая ладонь к горящей, мгновенно опухшей щеке. Слёзы текли по щекам, но в глазах уже не было прежней обиды. Всё, что я к нему чувствовала, он только что убил одним этим ударом.

— Саид... — сипло выдавил Вадим, сделав ко мне неосознанный шаг. — Саид, я не хотел... Ты сама меня довела. Зачем ты это вспоминаешь? Зачем ушла к этим универсамовским чертям?

Я посмотрела на него сквозь пелену слез, и на моих губах появилась горькая, бледная ухмылка.— Вот теперь точно всё, Вадим. Теперь между нами вообще ничего не осталось. Ты чужой мне.

Вадим резко отвернулся, пряча глаза, и со всей силы пнул стоявшую рядом табуретку так, что она с треском разлетелась о кирпичную стену печки.

— Наверх иди! — рявкнул он, не глядя на меня и судорожно закуривая новую сигарету. — В директорскую комнату! Запрись там и сиди, пока я дела свои не улажу. Видеть тебя не могу.

Я, стараясь держать спину ровно, медленно пошла вверх по ступеням. Каждое движение отзывалось болью в щеке, но на душе внезапно стало пусто и легко. Больше мне не было его жалко.

///

Прошло часа три. Меня заперли в небольшой комнате на втором этаже. Из мебели здесь был только обшарпанный письменный стол, пара стульев и старый кожаный диван, на который я и присела, поджав под себя ноги. Окно комнаты было наглухо заколочено досками изнутри.

Снизу, из главного зала кафе, доносился приглушенный гул голосов, смех и звон бутылок. Домбытовские глушили водку, обсуждая новую точку и заграничный видак.

Вдруг замок на двери снова сухо щелкнул, и она со скрипом распахнулась. На пороге опять стоял Вадим. В руке он держал ту самую коробку из-под обуви, в которую я весь день складывала универсамовскую выручку. Выглядел он уже спокойнее, но в глазах всё еще блуждал этот нервный, лихорадочный блеск. Он зашел, швырнул коробку на стол, отчего монеты со звоном рассыпались по дереву, и сел на стул напротив меня.

— Вот, полюбуйся, — Вадим кивнул на монеты. — Твои труды праведные. Тут рублей сорок от силы. И ради этих копеек ты ушла? Ради этого сбежала из нормальной квартиры? Саид, ну чё ты молчишь? Щека сильно горит?

Я отвернулась к стене, игнорируя его вопрос. Говорить не хотелось.

— Ну прости ты меня, — Вадим шумно выдохнул, и в его голосе снова прорезалась та самая эгоистичная, нервная нотка. — Сорвался я. Стрела завтра забита. В полдень на заброшенных складах за переездом. Кощей мне уже уши прожужжал, просит перетереть мирно. Мол, Универсам готов видак вернуть, только чтоб без войны. Видишь как? Твои новые друзья тебя уже сливают. Аппарат отдают, лишь бы Домбыт их не трогал. А ты из-за них со мной лаялась.

— Вова никого не сливает, — тихо, без прежней злости ответила я, глядя в пол. — Он просто пацанов бережет. В отличие от тебя.

Вадим хмыкнул, туша окурок прямо о деревянную поверхность стола.— Короче. Завтра всё закончится. Универсам получит все заслуги обратно, Кощей подпишет бумаги, а ты вечером возвращаешься домой. Хватит этой клоунады. Врача найдем другого. В Москву поедешь, в Ленинград, куда хочешь — вылечат тебя, родишь еще. Да хоть пятерых. — Он попытался меня обнять, но я вновь его оттолкнула. — Ладно. Сиди тут пока.

Дверь захлопнулась, замок снова щелкнул. Я осталась одна в полумраке. «Вылечат, родишь...» — мысленно повторила я его слова. Он так ничего и не понял. Дело было уже давно не в врачах.

Ночь тянулась бесконечно. Ближе к четырем утра, когда снизу всё затихло, наверху, прямо над моей головой на крыше, чё-то глухо стукнуло. А затем в коридоре послышался странный, едва уловимый шорох.

Замок тихо, аккуратно заскрежетал, будто в нем ковырялись тонкой отверткой. Дверь медленно приоткрылась, и в комнату заглянул Валера, он же Турбо.

Лицо у него было страшное: огромный синяк под глазом, нижняя губа разбита, на лбу — грязная марлевая повязка. Но когда он увидел меня, его взгляд тут же замер на моей левой щеке, где уже отчетливо проступил багрово-синий след от вадимовой пощечины.

— Саид... — тихо, почти беззвучно позвал он, заходя в комнату и прикрывая за собой дверь. Его глаза опасно сузились. — Это чё за херня? Это он тебя так? Жёлтый этот?

Я быстро поднялась с дивана, подбегая к нему и хватая за рукав его куртки.— Валерка... Ты как тут вообще? Один? Тебя же Шурик там чуть не убил...

— Да хер со мной, я привыкший, — Турбо грубо, но аккуратно перехватил мою руку, продолжая всматриваться в мою побитую щеку. Кудрявая челка лезла ему в глаза, а на лице проступила чисто пацанская, злая обида. — Он чё, руку на тебя поднял, Саид? Вовка говорил, он тебя пальцем не трогал никогда, только гулял... Ах он гнида косая. Ну всё, хана Домбыту. Адидас за такое точно Жёлтого на куски порвет. У нас пацаны девчонок не бьют, поняла?

— Валер, тихо, — прошептала я, вытирая катящиеся слезы. — Он впервые... Я сама его довела, про измену напомнила. Уходи, Валер, если они тебя поймают...

— Да хер они меня поймают, — Турбо злобно ухмыльнулся, вытаскивая из кармана свою верную длинную отвертку. — Я через крышу залез, там люк старый. Давай, собирайся быстро. Ходу надо делать, пока эти двое внизу кино смотрят. Вовка на завтра стрелу забил, но я ждать не стал. Думаю, если этот черт тебя до завтра тут продержит — ты вообще сломаешься. Нам на кассе живая Саида нужна, со всеми зубами. Пошли!

Он крепко сжал мою ладонь и потащил к выходу. Моя щека всё еще горела от пощечины Вадима, но глядя на разбитое, упрямое лицо Валерки, я впервые почувствовала, что поступила правильно, сбежав из той золотой, но фальшивой клетки. Мы бежали в темноту казанской ночи.Шаг у Валеры был неровный, тяжелый; он то и дело сбивался с темпа, прижимая локоть к ребрам, но мою руку из своей ладони не выпускал ни на секунду. Холодный воздух пах соляркой и гарью от недалеких заводов, а редкие хлопья снега, кружившие под ржавыми уличными фонарями, слепили глаза.

— Долго еще, Валер? — шёпотом спросила я, когда мы в очередной раз перелезали через обледенелый сугроб у глухой стены какого-то склада. Наша одежда уже насквозь промокла, пальцы без перчаток заиндевели, а щека, которую ударил Вадим, на морозе онемела и противно ныла.

— Почти пришли, — сипло бросил Турбо, даже не обернувшись. Он вывел меня к темному проулку, заставленному ржавыми кузовами старых грузовиков. — За углом магазин запчастей заброшенный, там Маратка караулит. Если эта его шайтан-арба заведется на таком дубаке, через двадцать минут на базе будем.

Универсамовский «Иж» с люлькой действительно стоял там — приткнулся между сугробом и облупленной стеной. Марат, натянув ушанку по самые брови и кутаясь в огромный, явно отцовский тулуп, судорожно дергал кикстартер. Мотоцикл в ответ лишь глухо и натужно кашлял, выплевывая в морозную темноту сизый дым.

— Марат, хорош дрочить его, палево на всю улицу! — шикнул Валера, толкая меня вперед. — Завелся?

Марат резко обернулся, его глаза в темноте округлились от удивления и облегчения:— Валерв! Ну ни хера себе вы фокусники! Настоящая Саида? Живая?

— Нет, пластмассовая, — огрызнулся Турбо, помогая мне залезть в ледяное корыто люльки, где на дне лежало старое, пахнущее псиной одеяло. — Запрыгивай, Саид, ноги поджимай. Маратка, давай, рожай уже, сейчас домбытовские чухнут, что на втором этаже пусто.

Марат еще раз с силой нажал на педаль, мотоцикл чихнул, задергался и наконец стабильно, хоть и оглушительно громко, затарахтел. Валера тяжело перекинул ногу через сиденье позади Марата, ухватился за его плечи, и мы с пробуксовкой вылетели из проулка, оставляя правый берег позади.

В люльке трясло немилосердно. Я закуталась в колючее одеяло по самый нос, глядя, как над головой проносятся темные ветки замерзших деревьев и серые казанские пятиэтажки. Голова гудела. В мыслях до сих пор крутились слова Вадима, брошенные мне в лицо с такой легкой, жестокой уверенностью: «Ты пустая! Сколько я бабок на твоих докторов угрохал!»

Мне казалось, что эти слова въелись мне под кожу глубже, чем след от его ладони. Я ведь действительно верила, что виновата. Верила, что моя неспособность дать ему ребенка оправдывает его загулы, его чужие духи на воротнике, его вечные задержки «по делам сборов». А теперь... теперь всё смыло этой пощечиной. Больше не было чувства вины. Осталась только звенящая, ледяная глубины души обида.

Минут через двадцать «Иж» затормозил во дворе Универсама, прямо у темного крыльца качалки. Марат заглушил мотор, и в ушах после долгого рева возникла странная, давящая тишина.

— Приехали, — выдохнул Марат, шумно дуя на замерзшие пальцы. — Заходите быстрее, Вовка там с ума сходит. Кинотеатр на уши поднял, пацанов со всех коробок дергает.

Валера помог мне выбраться из люльки. На ногах я стояла с трудом — колени дрожали то ли от холода, то ли от пережитого страха. Мы спустились по крутой лестнице в подвал.

В качалке было людно и накурено так, что хоть топор вешай. За тяжелым столом, заваленным какими-то тетрадями и чертежами, сидел Вова Адидас. Он был в своей неизменной зеленой куртке, кепке, с густыми усами и сосредоточенным, жестким лицом. Вокруг него стояли старшие универсамовские пацаны — хмурые, злые, кто-то перематывал кулаки эластичным бинтом, кто-то чистил тяжелую железную арматуру. Из угла, где стоял разбитый диван, доносился негромкий говор скорлупы.

При нашем появлении разговоры мгновенно смолкли. Пацаны расступились.

Вова поднял голову от стола. На его лице сначала проступила ярость — видимо, он собирался выписать Турбо знатных люлей за самодеятельность, — но когда его взгляд переключился на меня, Адидас медленно поднялся со стула.

Я стояла в дверях: пальто разорвано, волосы спутаны со снегом, а на левой щеке во всю силу расцветал наливающийся синевой багровый след.

— Это чё такое?.. — тихо, почти шепотом спросил Вова, делая шаг к нам. Его голос прозвучал так низко и опасно, что даже старшие переглянулись. Он перевел взгляд на Турбо. — Валера, вы откуда ее такую нашли, что с ней?

— Из «Снежинки», откуда еще, — хмуро буркнул Турбо, снимая грязную каракулевую шапку и прижимая руку к ребрам. — Через крышу залез. Жёлтый её там запер на втором этаже. До завтра держать хотел, до стрелы.

Адидас подошел ко мне вплотную. Его жесткие, привыкшие к дракам пальцы аккуратно, едва ощутимо коснулись моего подбородка, приподнимая лицо к свету блеклой ламы. Он долго всматривался в мою побитую щеку, и я видела, как на его лбу вздулась толстая вена.

— Жёлтый ударил? — спросил Вова. Голос у него был ровный, но в этой ровности сквозила такая жуть, от которой у меня мурашки пошли по спине.

Я молча кивнула, шмыгнув носом. Слезы снова подступили к глазам, но я сдержалась.

— Он... мы поругались, — тихо выдавила я. — Я про его бабу вспомнила. Про то, что ушла от него из-за этого. Он при своих пацанах постеснялся, а потом, когда они вышли... сорвался. Впервые в жизни, Вов. Он никогда раньше меня не бил.

Вова медленно опустил руку и повернулся к затихшему залу. Пацаны смотрели на него, ожидая приказа. Уличные законы Казани были жестокими, но в них был свой кодекс: девчонок не трогать. Девчонка — это святое, за нее срез шел сразу, без лишних базаров. А тут — баба, которая работала у них на кассе, под их защитой, прибежала просить убежища, а ее муж-авторитет мало того, что точку разгромил и видак увез, так еще и лицо ей расписал. Это был вызов не просто Саиде. Это был плевок во весь Универсам.

— Слышь, Адидас, — подал голос Зима, выходя из тени угла. Лицо у него было бледное, серьезное. — Кощей ведь базарил, что Жёлтый её пальцем не тронет. Говорил, цивилизованно всё перетрем на стреле, видак заберем, Саида будет в порядке... А Жёлтый, получается, черт? Свою же женщину при пацанах прессует?

— Кощей — старый пес, он под Жёлтого прогнулся из-за кабаков, — отрезал Вова, резко разворачиваясь к столу и с размаху ударяя по нему кулаком. — Всё. Никакого мира не будет. Никаких возвратов видаков. Жёлтый черту превзошел. Если мы это схаваем — завтра Домбыт нас под себя сомнет, а пацаны из других микрорайонов нам в лицо плевать будут.

Он посмотрел на Валеру:— Турбо, ты красавчик, что девчонку вытащил. Но за то, что без спроса ушел — потом отгребешь. Зима! Скорлупу всю по домам распустить, чтоб под замес не попали. Старших и суперов — на сбор. Марат, дуй к Зиме, берите арматуру, монтировки. Завтра в полдень на заброшенных складах за переездом мы им не просто стрелу устроим. Мы их там хоронить будем.

Пацаны в качалке одобрительно загудели, задвигались, послышался сухой стук железа. Атмосфера мгновенно накалилась до предела. Война, которой все так боялись, теперь казалась неизбежной и даже желанной — уличная гордость требовала крови.

Вова снова повернулся ко мне, его взгляд немного смягчился.— Саид, ты сейчас иди к нам домой,с Маратом, вон тебя Валера проведет. Врача хочешь позовем. Пересидишь. Главное не бойся ничего. Универсам за тебя подписался, значит, обратного хода нет.

Я посмотрела на него, потом на Валеру, который стоял чуть поодаль, криво улыбаясь своей разбитой губой. Мне было страшно за них — Вадим не простит побега, у него за спиной весь Домбыт со своими отморозками. Но в то же время внутри меня впервые за долгое время загорелось забытое чувство безопасности. Здесь, среди этих пацанов в грязных спортивках и чужих куртках, правды было больше, чем во всех золотых горах моего мужа.

— Спасибо, Вов, — тихо сказала я и пошла к выходу, чувствуя, как за спиной Универсам закрывает свои ряды, готовясь к большой казанской бойне.