Ни у меня, ни у тебя

От горячего чая со смородиной по телу наконец-то разлилось тяжелое, ленивое тепло, но внутри меня всё равно продолжал выть тот самый ночной казанский ветер. Пальцы на ногах пекло — отходили от обморожения. Я сидела у Диляры на кухне, завернувшись в её огромный пуховый платок, и тупо смотрела в граненый стакан. На душе была звенящая, мертвая пустота. Пять лет жизни. Пять лет надежд, врачей, слез в ванной над пустыми тестами — всё это осталось там, на чекистском поселке, в запертой квартире Вадима. Вместе с моим обручальным кольцом.

Диляра сидела напротив, подперев щеку рукой. Она не охала, не читала мне нотаций, просто подливала кипятка и молча слушала мой хриплый, прерывистый шепот.

— Ну и гад же он, Саид, — тихо, но зло выдохнула Диляра, качнув головой. — На седьмом месяце, надо же... На две семьи он жить захотел! Правильный пацан, наследник ему нужен! Тьфу, смотреть тошно. Ничего, милая, ничего. Поживешь у меня. Кирилл всё равно в командировке в Москве до конца недели, места полно. А пацаны мои... ну, они пацаны и есть. Маратка младший, с ним вообще проблем нет. А Вовка... Вовку ты и сама помнишь.

При упоминании Вовы у меня внутри что-то болезнечно екнуло. Конечно, я его помнила. Помнила, как три года назад, перед самой армией, он караулил меня у техникума, хватал за руки, умолял подождать. Кричал на всю улицу, что любит больше жизни. А я тогда выбрала Вадима — взрослого, сильного, богатого Жёлтого. Вовка ушел в армию, оттуда в Афганистан, а я осталась в своей золотой клетке. Месяц назад он вернулся, и пацаны на рынке шептались, что Адидас приехал с войны совсем другим — жестким, авторитетным, с тяжелым взглядом человека, который видел смерть.

Вдруг в прихожей раздался резкий, оглушительный стук в дверь. Металл аж задрожал. Я невольно вздрогнула, едва не расплескав чай, и схватилась за край стола. Страх, липкий и горячий, сжал горло. Неужели Вадим? Неужели нашел так быстро?

— Ой, явились, бездельники, — Диляра тут же вскочила со стула, вытирая руки о фартук. Заметив мое побелевшее лицо, она мягко хлопнула меня по плечу. — Да ты не бойся, Саидочка, успокойся! Это мои по-любому, ключи опять забыли. Сейчас я им устрою.

Она торопливо выбежала в коридор. Я осталась сидеть на стуле, замерев и вслушиваясь в каждый звук.

Замок щелкнул, дверь распахнулась, и до меня донесся громкий, весёлый подростковый голос Марата:— Мам, ну ты че так долго открываешь? Мы с Вованом замерзли как собаки на этой коробке! Там пацаны с третьей...

— Тише ты, негодяй, с утра пораньше слиняли, дома сидеть надо было! — шикнула на него Диляра. — Куртку снимай давай нормально, не швыряй на пол. И Вовке скажи, чтоб не топал. У нас гостья.

В коридоре на секунду воцарилась тишина. Слышно было только, как шуршат болоньевые куртки и тяжело вздыхает кто-то взрослый, уставший.

— Какая еще гостья? — раздался второй голос. Хриплый, прокуренный, повзрослевший. Вовкин.

Дверь на кухню открылась, и на пороге появился он.

Высокий, широкоплечий, в расстегнутой армейской афганке, с которой на линолеум падали капли таявшего снега. В руке он держал серую шапку. Вова зашел на кухню, на ходу оборачиваясь назад, к Марату, но когда его взгляд упал на меня, он замер на полуслове. Словно наткнулся на невидимую стену.

Шапка так и осталась зажатой в его ладони. Вова смотрел на меня, и его лицо, мгновенно изменилось. Желваки на челюстях так жестко заходили под кожей, что мне показалось, у него зубы затрещали. В глазах, в которых залегла тяжелая афганская тень, промелькнуло такое дикое, ошеломленное удивление, будто перед ним стоял призрак.

— Саида?.. — глухо, почти беззвучно вытолкнул он из себя.

Я сидела перед ним в чужом платке, бледная, с синяками под глазами от бессонной ночи, без единого украшения. Вся моя былая спесь, вся гордость «королевы Домбыта» испарилась.

— Привет, Вов, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Вова медленно, не сводя с меня глаз, сделал шаг вперед. От него веяло ядреным морозным воздухом, табачным дымом и улицей. Он смотрел на меня в упор, подмечая каждую деталь: мою растрепанную косу, мои дрожащие пальцы, судорожно сжимающие кружку, и главное — мой пустой безымянный палец, на котором осталась четкая, белая полоса от обручального кольца.

Сзади на кухню попытался протиснуться любопытный Марат, вытягивая шею:— Опа, а это кто?..

— Марат, брысь в комнату! — строго оборвала его Диляра, аккуратно выталкивая младшего за дверь и заходя на кухню. Она посмотрела на Вову, который продолжал стоять как вкопанный. — Вовчик, Саида у нас поживет пока. Насовсем она от мужа ушла. От Вадима. Так что вопросов не задавай, веди себя прилично.

Вова даже не повернулся к мачехе. Он смотрел только на меня, и в его взгляде сейчас мешалось столько всего, что мне стало трудно дышать. Там была и старая, незажившая обида, и злость, и какая-то безумная, отчаянная нежность, которую он так долго пытался в себе похоронить.

— От Вадима?— переспросил Вова, и его голос как-то странно сломался. Он сделал еще шаг, остановившись у самого стола. — В зиму? В ночь? В одном пальто ушла?

— В одном пальто, Вов, — я опустила глаза, глядя на пар от чая. — Всё там оставила. Ничего его мне не надо.

Вова молчал. Я сжалась, ожидая упреков. Думала, сейчас начнет говорить про пацанские понятия, про то, что укрывать жену вражеского авторитета — это верная смерть для всего «Универсама». Но Вова вместо этого просто тяжело, со свистом выдохнул. Его большая, загрубевшая рука с мозолями от автомата медленно поднялась и аккуратно, едва касаясь, легла мне на плечо поверх пухового платка.

— Ладно, — тихо, но с какой-то железной, мужской силой сказал он. — Ушла и ушла. Правильно сделала. Ты дома, Саид. Здесь тебя никто не тронет. Пусть этот гад только попробует сунуться на Универсам... Я ему лично всё припомню. И за старое, и за новое.

Я подняла на него глаза. На его висках серебрилась ранняя седина, у глаз легли глубокие морщины, но смотрел он на меня точно так же, как три года назад у техникума. Защищающе.

— Спасибо, Вовка, — прошептала я, и в горле окончательно застрял ком.

— Да ладно тебе... Свои же, — Вова резко убрал руку и шумно сел на соседний табурет, явно пытаясь скрыть, как сильно у него до сих пор дрожат пальцы. Повернулся к плите, стараясь разрядить обстановку. — Диляр, накладывай картошку давай. Жрать охота, сил нет, съедим всё с голодухи. На коробке сегодня до посинения натренировались.

— Вот ты с афгана вернулся, и как гопник ей богу! Жрать, с голодухи. Не на улице ведь!— Очередной раз возмущенно сказала Диля.Она тут же потянулась к плите, загремела сковородкой и принялась раскладывать по тарелкам дымящуюся картошку с луком. — Садись давай, «тренер». И Маратку крикни, а то опять засядет со своими пластинками, не дозовешься.

Вова на её слова только усмехнулся — как-то горько и устало, — но с места не двинулся. Наоборот, проигнорировал замечание про гопника и мачеху вообще будто перестал замечать. Тяжело опустившись на табуретку прямо напротив меня, он сбросил на пол свою серую шапку и замер, уперевшись локтями в колени.Кухня сразу стала казаться крошечной. Вова заполнял собой всё пространство, от него всё еще веяло колючим уличным холодом и дешевым табаком, а его немигающий, въедливый взгляд буквально прожигал во мне дыру.— Саид, — тихо позвал он, и от звука его голоса у меня по спине пробежали мурашки.— Ты похудела-то как... Он тебя хоть кормил там, на своих верхах?

— Кормил, — я попыталась натянуто улыбнуться, но губы задрожали, и я судорожно вцепилась пальцами в остывающий стакан. — Чёрной икрой кормил, Вов. Видишь, как на пользу пошло.

Его желваки снова заходили ходуном. Вова накрыл мою ладонь своей — огромной, шершавой, с огрубевшими мозолями и какими-то мелкими царапинами на костяшках. Его пальцы были горячими, как печь, и этот контраст с моими ледяными руками заставил меня судорожно выдохнуть. Он сжал мою ладонь — крепко, до легкой боли, словно проверял, настоящая я или это очередной афганский морок, навеянный контузией.— Хватит, — глухо отрезал он, и в глазах промелькнула такая дикая, первобытная злость, что я на секунду испугалась. Злость не на меня — на Вадима. На всё то время, что я провела с другим. — Не поминай его больше. Нет его здесь. И на Универсаме его не будет. Я пацанам сегодня же скажу.

— Вовчик, ну ты опять за свое? — Диляра с размаху грохнула перед ним тарелку с картошкой, сердито звеня вилкой. — Я кому сказала — не лезь к человеку со своими пацанскими делами! Дай ей выдохнуть. На, ешь давай, пока не остыло. Саидочка, милая, тебе положить побольше? Тебе силы нужны, бледная вся, как стена.

— Нет-нет, Диляра, спасибо, мне этого хватит, — я покачала головой, аккуратно высвобождая руку из вовкиного плена. Нам обоим нужно было остыть.

В этот момент дверь кухни робко приоткрылась, и внутрь заглянул Марат. Без куртки, в застиранном домашнем трико, он выглядел совсем пацанчиком, обычным девятиклассником, а не тем дерзким «супером», который наводит шорох на улицах. Он покрутил носом, втягивая запах жареного лука, и косо посмотрел на меня, силясь понять, откуда у них дома взялась эта разукрашенная синяками, но явно непростая девчонка.

— Мам, а мне? — буркнул Марат, усаживаясь на край углового диванчика рядом с Вовой.

— И тебе сейчас будет, шустрый какой, — Диляра повернулась к плите.

Марат аккуратно толкнул брата локтем в бок и едва слышно, одними губами спросил:— Вов, это че, Жёлтого баба, что ль? Из Домбыта? Нам за неё не предъявят?

Вова даже не повернул головы. Он просто медленно перевел взгляд на младшего брата — тяжелый, свинцовый взгляд, от которого у Марата мгновенно пропало всё желание шутить и задавать вопросы.— Еще раз рот в её сторону раскроешь — отшибу отшивалку, понял меня? — так же тихо, но с леденящей душу угрозой произнес Вова. — Для тебя это Саида. И она теперь под моей личной защитой. Слово скажешь на улице — со мной дело иметь будешь.Марат испуганно сглотнул, вжав голову в плечи, и торопливо закивал. Он Вовку уважал, но еще больше — боялся, когда тот включал своего «старшего».

На кухне снова повисла тишина, прерываемая только тихим шкворчанием масла на сковороде. Вова сидел рядом, хмуро ковырял вилкой в тарелке, но я кожей чувствовала, что всё его внимание, каждая его мысль сейчас заняты мной.

///

Диляра, заметив этот тяжелый, натянутый до предела воздух между нами, только вздохнула. Она молча забрала пустую тарелку Марата, который уплетал картошку с такой скоростью, словно за ним гнались, и выразительно посмотрела на младшего сына.

— Так, Маратка, бери добавку в комнату и чтоб я тебя не слышала, — скомандовала она, а потом повернулась к пасынку. — Вовчик, ты поешь нормально, а то опять куски хватаешь.

Вова дождался, пока Марат, прижимая к груди тарелку, пулей вылетит с кухни. Затем он медленно отложил вилку, даже не притронувшись к половине порции, и поднял глаза на мачеху. В его взгляде не было злости, но была та самая непреклонная сила, с которой не спорят.

— Диляр, — тихо, но резко  произнес он. — Оставь нас. На пару минут всего. Поговорить надо.

Диляра замерла с полотенцем в руках, перевела взгляд с Вовы на меня. Я сидела, вжавшись в табуретку и до боли сжав пальцы под пуховым платком. Диляра лишь понимающе кивнула, мягко коснулась моего плеча на прощание и тихо вышла, плотно прикрыв за собой  кухонную дверь.

Мы остались одни. За окном всё так же глухо выла метель, швыряя сухой снег в стекло, а над столом мерно гудел старый оранжевый абажур.

Вова не стал подсаживаться ближе. Он резко поднялся, подошел к узкому подоконнику, достал из кармана афганки помятую пачку «Космоса» и чиркнул спичкой. Затяянулся, глядя в темное окно, и несколько секунд на кухне слышно было только, как капает вода из крана.

— Ты же не против? — вдруг спросил он, на что я отрицательно кивнула.

— Нет, не против. Вадим каждый день на кухне курит. Курил... — сказала я, смотря на его лицо. Меня всё ещё поражало как он за эти три года изменился и так возмужал.

Вова усмехнулся — как-то безвесело, одними уголками губ, — и выпустил тонкую струю сизого дыма прямо в приоткрытую форточку, в которую тут же ворвался колючий морозный воздух.

— Курил, значит... — негромко повторил он, будто пробуя это слово на вкус, а потом снова повернулся к окну, подставив лицо холодному сквозняку. — Привычка, никуда от неё не денешься. Ладно, не будем о нём.

На кухне повисла недолгая пауза, заполненная только тихим гудением абажура и свистом ветра за стеклом. Я смотрела на его широкую, обтянутую плотной х/б тканью спину, на жесткую складку у воротника афганки, и в голове никак не укладывалось, что этот суровый, молчаливый мужчина это Вова...

— Ты изменился очень, Вов, — тихо сказала я, нарушая тишину. — Прямо не узнать. Возмужал так... Серьезный стал. Пацаны на районе тебя теперь чуть ли не шепотом по имени называют. Адидас.

Вова медленно повернул голову, скользнул по мне коротким, внимательным взглядом и снова затянулся.

— Жизнь заставила, Саид, — просто ответил он, стряхивая пепел в потемневшую раковину. — Там, куда меня занесло, сопли распускать некогда было. Быстро взрослеешь, когда вокруг тебя пацаны девятнадцатилетние ложатся, которые еще вчера на гражданке девчонкам записки писали. Там либо ты ломаешься, либо зубы сжимаешь и становишься тем, кем должен, чтоб остальных назад, к матерям, живыми привезти. Вот и всё повзросление.

— Страшно было? — спросила я и тут же прикусила язык, подумав, что лезу не в свое дело. Про такое у приехавших из Афгана обычно не спрашивали.

Вова помолчал, глядя на огонек сигареты, словно прикидывая, стоит ли вообще об этом говорить.

— По первости страшно, — честно признался он, отодвигаясь от подоконника. Он подошел ближе к столу, но садиться не стал, остался стоять рядом, опираясь одной рукой на спинку пустой табуретки. — Когда первый раз под обстрел попадаешь, в голове каша. А потом привыкаешь. Человек ко всему привыкает, Саид. К грязи, к жаре этой проклятой, к свисту над ухом. Страшнее всего было другое — обратно вернуться и понять, что здесь тебя никто особо и не ждал. Ну, кроме Диляры с отцом да Маратки.

Я опустила глаза, чувствуя, как щеки обжигает запоздалый стыд. Ведь я тоже не ждала. Точнее, запрещала себе ждать, закопавшись в своей сытой, благополучной жизни на чекистском поселке.

Чтобы хоть как-то перевести тему с этой опасной дорожки, я подняла стакан, сделала маленький глоток уже остывшего чая и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно, спросила:— А сам-то как? Ну, помимо пацанов, коробки этой вашей... Девушку-то себе так и не нашел за три года? Наверняка ведь там, в учебке или где вы там стояли, девчонки были. Медсестры те же. Писал кто-нибудь?

Вова вдруг как-то странно замер. Он посмотрел на меня сверху вниз — пристально, в упор, так, что у меня внутри снова всё сжалось. В его глазах промелькнула горькая, почти издевательская усмешка.

— Девчонку? Там? — он качнул головой, и в его хриплом голосе отчетливо проступила глухая, застарелая обида. — Да какие там девчонки, Саид? Ты вообще представляешь себе, что такое Афган? Там пыль, камни, жара под пятьдесят градусов и горы, из-за которых в любой момент прилететь может. Медсестры в госпитале, конечно, были — святые женщины, пацанов с того света вытаскивали. Только мне не до них было. Да и вообще ни до кого.

Он сделал последнюю, короткую затяжку и с силой прижал окурок к старой жестяной крышке из-под банки, которую Диляра использовала вместо пепельницы.

— Не до них? — тихо переспросила я, не отводя взгляда от его лица. — Почему? Молодой парень, на войне... Неужели ни разу сердце ни к кому не екнуло?

Вова сделал шаг вперед, оказавшись совсем близко. От него пахло этим горьким «Космосом» и морозным воздухом, и этот запах почему-то кружил голову сильнее, чем дорогие французские одеколоны Вадима. Вова опустил голову, заглядывая мне прямо в глаза, и его голос упал до едва различимого, тяжелого шепота:

— Да потому что место занято было, Саид. Наглухо занято. Понимаешь или нет? Я когда в эшелоне ехал, у меня в кармане гимнастерки твоя фотка лежала — та самая, помнишь, где мы в парке Горького летом мороженое ели, и ты еще лицо скривила, потому что я тебя рассмешил? Ты мне её сама на память отдала, за полгода до того, как к своему Вадиму уйти.

Я затаила дыхание. Сердце застучало где-то в самом горле — часто-часто, мешая дышать. Я помнила эту фотографию. Маленький черно-белый снимок, сделанный на допотопную «Смену».

— Я эту фотку все три года с собой таскал, — продолжал Вова, и его пальцы, лежавшие на спинке табуретки, сжались так, что дерево жалобно скрипнуло. — Внутренний карман протерся насквозь, я её в целлофан завернул, чтоб от пота не размокла. Пацаны надо мной подшучивали сначала, мол, Адидас свою королеву караулит, а мне плевать было. Когда вокруг ад кромешный, когда земля из-под ног уходит, тебе нужно за что-то держаться, понимаешь? За что-то чистое, домашнее. Вот я и держался. За тебя. За то, как ты тогда у техникума стояла, вся такая правильная, недоступная...

— Вов, ну зачем ты сейчас это... — у меня из глаз снова брызнули слезы, и я поспешно отвернулась, утыкаясь лицом в ладони. — Зачем душу мотать? Столько времени прошло. Я ведь предала тебя тогда, Вовка. Сама ушла, кольцо надела, чужой женой стала. Какая фотка? Зачем ты её хранил? Выбросить надо было сразу, как узнал, что я замуж выхожу!

— Да пытался я! — вдруг в сердцах выдохнул Вова, и этот его срыв, эта живая, неприкрытая эмоция полоснула меня по сердцу сильнее любого крика. Он резко сел на табуретку напротив меня, так близко, что наши колени почти соприкоснулись. — Пытался, Саид! Перед самой отправкой за речку, когда узнал, что вы свадьбу сыграли, что у тебя теперь шубы, машина, квартира кооперативная... Я эту фотку достал, порвать хотел к чертям собачьим. Сидел ночью за палаткой, спичку зажег, чтоб подпалить... И не смог. Пальцы просто не повернулись. Смотрю на тебя — а ты там улыбаешься. И такая ты там моя, родная, что у меня аж зубы свело. Так и спрятал обратно. Сказал себе: дурак ты, Вовка, гопник уличный, как твоя мачеха говорит. Она там как сыр в масле катается, а ты тут из-за неё с ума сходишь.

Он замолчал, тяжело вздыхая. Его большая, мозолистая рука легла на стол, совсем рядом с моим стаканом. Пальцы слегка подрагивали — отголосок контузии или просто нервы, которые у него, как оказалось, были натянуты не меньше моих.

— Я ведь когда месяц назад в Казань вернулся, — уже тише, спокойнее заговорил он, глядя на свои ладони, — первым делом на твою улицу пошел. Пацанов оставил у пивнушки, а сам потащился к твоему дому. Стоял во дворе за тополем, курил, на твои окна четвертого этажа смотрел. Думал, вот сейчас выйдешь ты — вся такая из себя, в мехах, под руку со своим авторитетом. Увижу тебя, пойму окончательно, что отрезанный кусок, и успокоюсь. Пойду дальше Универсам поднимать, делами заниматься.

— И что? — я убрала руки от лица, глядя на него сквозь пелену слез. — Не увидел?

— Не увидел, — Вова качнул головой. — Свет в окнах горел, шторы задернуты... Я постоял часа два, замерз как собака, плюнул и ушел. Решил, что всё, хватит прошлое ворошить, отболело. А сегодня... Захожу на кухню, а ты тут сидишь. В платке Дилярином, бледная, руки трясутся. На ногах обморожение. И кольца этого дурацкого на пальце нет.

Он поднял глаза и посмотрел на меня так, будто видел насквозь — всю мою боль, весь стыд, всю мою неудавшуюся, поломанную жизнь.

— И знаешь, че я понял, Саид? — тихо спросил он, подаваясь чуть вперед. — Ни хрена оно не отболело. Ни у меня, ни у тебя. Ты ко мне тогда у техникума назло не назло, а ведь тянулась. Скажи еще, что не помнишь, как мы в подъезде прятались от дождя? Как ты мне куртку свою греть давала? Это же было, Саид. Было ведь?

— Было, Вов, — я судорожно сглотнула ком в горле и согласно кивнула, не в силах больше врать ни ему, ни себе. — Всё было. И подъезд тот помню, и как ты мне сирень охапками таскал, а у меня потом вся комната три дня пахла, и мама ругалась, что сотрет меня в порошок, если с улицы кого принесу. Я всё помню, Вовка. Каждый день помню. Думаешь, мне сладко жилось в этой квартире на чекистском? Да я каждую ночь, когда Вадим засыпал, в окно смотрела и думала: где ты там? Живой ли вообще? Пацаны на рынке то одно болтали, то другое... То говорили, что ранило тебя сильно, то вообще... — я осеклась, не в силах произнести страшное слово.

— Ранило, — спокойно подтвердил он, коснувшись пальцами своего левого плеча под курткой. — Осколком задело малясь под Кандагаром, ерунда. Месяц в госпитале повалялся и обратно в строй. Живой, как видишь. Назло всем чертям выжил. Наверное, правда твоя молитва или фотка эта дурацкая меня сберегла.

Он потянулся к внутреннему карману куртки, расстегнул маленькую пуговицу и бережно достал оттуда плотный, завернутый в пожелтевший кусок полиэтилена сверток. Аккуратно, стараясь не порвать, развернул его своими огромными пальцами.

На стол легла старая, с потрепанными, обтрепанными краями фотография. На ней я — совсем еще девчонка, с длинной косой, в простеньком ситцевом платьице — смеялась, зажмурив глаза от яркого солнца. Снимок был весь в мелких трещинках, местами потертый, но лицо было видно отчетливо.

Я посмотрела на карточку, потом на Вову, и сердце окончательно растаяло.

— Ты её правда все три года носил? — прошептала я, протягивая руку и аккуратно, кончиком пальца касаясь старого снимка.

— Правда, Саид, — тихо ответил Вова, накрывая мои пальцы своей теплой ладонью. На этот раз он не сжимал руку крепко, не включал хозяина или защитника. Он просто был рядом. — Каждый день. Так что не надо мне тут рассказывать, что ты пустая или что ты никому не нужна. Мне нужна. Три года назад нужна была, и сейчас, видишь, ничего не изменилось. Поживешь пока у нас, Диляра баба добрая, она не обидит. Отец приедет — тоже поймет, он у меня мировой мужик. На работу тебя устрою, заживем. А там видно будет. Главное — успокойся. Всё позади.

Я молча кивнула, глядя на наши соединенные руки на старом кухонном столе. За окном продолжала бесноваться казанская метель, но здесь, под оранжевым абажуром, мне впервые за последние пять лет стало по-настоящему тепло. Лед внутри меня окончательно сошел, оставив только тихую, звенящую надежду на то, что, может быть, еще не всё в этой жизни потеряно.