Точка замерзания

В их квартире пахло импортным мылом «Fa», свежезаваренным индийским чаем со слоном на пачке и едва уловимым, горьковатым дымом сигарет «Космос». Этот запах Саида могла бы узнать из тысячи.

Так пах её дом — сытый, богатый, благополучный по меркам бушующего на стыке десятилетий Казани дом. Здесь, на четвертом этаже кирпичной пятиэтажки, принадлежавшей верхушке группировки «Дом быта», было всё, о чем советская женщина могла только мечтать: чешская стенка, блестящая лаком, пушистые ковры, тяжелые бархатные портьеры, отсекающие свет уличных фонарей, и чехословацкий хрусталь, сияющий за стеклом витрины.

Но в этой квартире не было главного. В ней не было шума.

Саида стояла перед зеркалом в прихожей, медленно расстегивая пуговицы своего дорогого, приталенного пальто с песцовым воротником. Вадим достал его через третьи руки у каких-то спекулянтов, отдав баснословные деньги, лишь бы его жена выглядела как королева. И она выглядела. В свои двадцать четыре года Саида обладала той редкой, породистой красотой, которая заставляла пацанов на районе уважительно затихать и опускать глаза при её появлении. Высокие скулы, темные, глубокие глаза, в которых раньше горел упрямый огонь, а теперь все чаще залегала глухая, непроницаемая тень, и тяжелая коса, уложенная на затылке.

— Вадим? — тихо позвала она, хотя заранее знала, что он дома. Его тяжелые кожаные зимние ботинки уже стояли у порога, аккуратно сдвинутые в сторону.

Из глубины квартиры не донеслось ни звука. Ни шагов, ни кашля, ни привычного щелканья зажигалки. Саида аккуратно повесила пальто на плечики, поправила воротник и прошла по длинному коридору, устланному мягкой дорожкой.

Вадим сидел на кухне. На столе горела одна-единственная лампа под оранжевым абажуром, отбрасывая длинные, ломаные тени на кафельные стены. Перед ним стояла нетронутая чашка чая, над которой уже не поднимался пар. В зубах у него дымилась сигарета, но он, казалось, забыл про неё — пепел длинным серым столбиком готов был вот-вот упасть на клеёнку.

Жёлтый. Лидер «Дома быта». Человек, одного слова которого хватало, чтобы поднять на уши сотню пацанов, готовых идти в жесткий замес с арматурой наперевес. Сильный, рассудительный, никогда не повышающий голоса без крайней нужды.

Вадим поднял на неё взгляд. На его лице, обычно спокойном и уверенном, на мгновение промелькнуло странное, почти виноватое выражение, которое он тут же спрятал за привычной мягкой улыбкой.

— Пришла? — тихо спросил он, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. — Холодно на улице?

— Морозит, — Саида подошла ближе, коснулась ладонью его плеча. Плечо под плотной тканью рубашки было каменным, напряженным. — Ты почему в темноте сидишь? Случилось что-то на базе? Опять с терки?

— Нет. Все нормально с пацанами. Дела, — Вадим затушил сигарету, поймал её руку и прижал к своим губам. Его ладони были шершавыми, со следами старых шрамов на костяшках. — Принес тебе кое-что. Там, в ванной. Посмотри.

Саида замерла. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный узел. Ей не нужно было объяснять, что именно лежало в ванной. Последние пять лет её жизни были подчинены одной-единственной цели, которая превратилась в навязчивый, выжигающий душу кошмар.

Она медленно отняла руку, развернулась и пошла к ванной комнате. Вадим поднялся со стула и молча пошел следом.

///

На краю белой раковины лежала узкая продолговатая коробочка с иностранными надписями. Ни одного слова по-русски — только яркие буквы на немецком и схематичный рисунок. Экспресс-тест на беременность. В 89-тых Советском Союзе такие вещи были сродни космическим технологиям. Их нельзя было купить в обычной аптеке на углу, их не выдавали по рецептам. Вадим достал его через фарцовщиков в Москве, заплатив сумму, на которую обычная советская семья могла жить пару месяцев.

Саида смотрела на эту коробочку, и её пальцы начали мелко дрожать.

Пять лет. Пять долгих, невыносимых лет.

В памяти против воли вспыхнул далекий восемьдесят четвертый год. Вадим тогда только-только вернулся из армии, они были молоды, отчаянно влюблены и расписались в ЗАГСе тайно от её родителей, которые боялись его растущего авторитета на улице. Саида помнила, как они смеялись в их первой маленькой комнатушке в коммуналке. Как покупали в аптеке копеечные травяные сборы, как она высчитывала дни по обычному бумажному календарю с котятами, обводя даты красным карандашом.

«У нас будет самый красивый пацан на свете, Саид, — шептал ей тогда Вадим, утыкаясь носом в её волосы, пахнущие дешевым ромашковым шампунем. — Мой орленок. Я его всему научу. На бокс отдам. Машину водить научу. Ты только роди мне его, маленькая»

Тогда они были уверены, что всё впереди. На дворе стояла весна, весь мир казался открытым и понятным. А потом начались серые, однообразные месяцы, складывающиеся в года. Календари менялись, карандашные кружки становились всё жирнее, а детская комната в их новой, просторной квартире так и оставалась запертой, превращаясь в склад для коробок с дефицитной техникой и дубленками.

Саида обошла всех врачей в Казани. Вадим возил её в Москву, к какому-то светилу медицины, профессору с седыми усами. Профессор долго смотрел анализы, крутил очки в золотой оправе, а потом тихо, пряча глаза, сказал: «Органика в порядке, патологий явных нет. Но... понимаете, так бывает. Индивидуальная несовместимость или дисфункция на гормональном уровне. Шансов почти нет, товарищи. Чудо нужно».

И вот сейчас это «чудо» лежало на краю раковины в пластиковой упаковке. Последняя, безумная надежда.

— Саид, — Вадим подошел сзади, мягко обнял её за плечи, прижимая к себе. Его дыхание щекотало ей ухо. — Давай. Спокойно только. Что бы там ни было — я с тобой. Ты же знаешь.

Саида кивнула, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.

Процедура, описанная на вкладыше с помощью картинок, заняла пару минут. А затем началось самое страшное — ожидание. Пять минут, которые капали из неисправного крана тяжелыми, гулкими каплями.

Саида стояла спиной к двери, сцепив пальцы так сильно, что побелели суставы. Она смотрела на маленькое окошко на тест-полоске, и в её голове крутилась одна и та же бессвязная молитва. Ей казалось, что если сейчас там появится заветный знак, то вся её жизнь, вся эта серость, весь этот глухой, невидимый мороз между ней и мужем мгновенно растает. Они снова станут теми молодыми Вадиком и Саидой из коммуналки. Он перестанет пропадать на сходках до утра, перестанет смотреть на чужих детей во дворе тем самым долгим, страшным взглядом, от которого у неё кровь стыла в жилах.

Время вышло.

Саида медленно, затаив дыхание, наклонилась над раковиной.

Белая поверхность. Чистая, ровная, идеально белая полоса. И больше ничего. Никакого намека, ни слабой тени, ни второго контура. Пустота. Такая же мертвая, звенящая пустота, как и в ее собственном теле.

Саида не закричала. Она даже не заплакала — слез просто не осталось за эти годы, все они выгорели дотла. Она лишь медленно опустилась на холодный кафельный пол, поджав колени к груди, и закрыла лицо руками. Плечи её мелко вздрагивали.

Дверь тихонько содрогнулась от осторожного стука.

— Саид? Маленькая моя, ну что там? — голос Вадима из-за двери звучат глухо, но в нем отчетливо слышалось страшное, натянутое как струна ожидание.

Саида поднялась, словно деревянная кукла, повернула задвижку и открыла дверь. Она не стала ничего говорить — просто отошла в сторону, позволяя ему самому всё увидеть.

Вадим вошел, его взгляд мгновенно упал на раковину, где лежал злополучный кусок пластика. Саида смотрела на его лицо. Она видела, как на секунду его челюсти сжались так, что заходили желваки под кожей. Глаза Жёлтого, обычно такие теплые и понимающие, на мгновение стали абсолютно стеклянными, мертвыми. Это длилось всего долю секунды — пацанский авторитет умел держать лицо лучше любого актера.

Он тут же шагнул к ней, привлек к себе, утыкаясь лицом в её макушку. Его руки сжали её спину до боли, почти до хруста ребер.

— Ничего... Ничего, Саидка, — тихо, ломаным голосом зашептал он, гладя её по волосам. — Слышишь меня? Ничего. Прорвемся. Главное, что мы вместе. Ты моя жена. Ты моя любимая баба. Все нормально будет, слышишь? Забудь. К черту эти тесты.

Он говорил правильные, нужные слова.

Но Саида, прижатая к его груди, отчетливо слышала, как бешено и тяжело стучит его сердце. И она видела его отражение в зеркале над раковиной. Вадим смотрел куда-то мимо неё, в темноту коридора, и в этом взгляде больше не было надежды. Там была глухая, страшная точка. Любовь еще оставалась, но то, на чем держался их брак — общее будущее — только что окончательно превратилось в прах.

///

Прошло два месяца. Зима в Казани окончательно вступила в свои права, засыпав серые хрущевки и грязные дворы тяжелым, колючим снегом. На улицах становилось всё опаснее: перестройка трещала по швам, в магазинах выстраивались километровые очереди за элементарными продуктами, а молодые пацаны, сбиваясь в стаи, делили асфальт с особой, звериной жестокостью.

В «Доме быта» дела шли в гору. Вадим крутился как мог: видеосалоны, подпольные качалки, контроль над местными коммерсантами — деньги водились, и немалые. Но дома это благополучие ощущалось как золотая клетка.

Саида старалась загрузить себя работой по дому до изнеможения. Она драила полы до блеска, стирала руками, готовила сложные обеды из нескольких блюд, лишь бы не сидеть без дела, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Вадим стал приходить поздно. Иногда от него пахло чужим табаком и дешевым алкоголем, хотя сам он почти не пил — статус не позволял терять контроль. Они почти перестали разговаривать. Обнимая её ночью, он делал это как-то бережно, но отстраненно, словно боялся сломать или, наоборот, не хотел лишний раз напоминать им обоим об их общей беде. Телесной близости как таковой и вовсе не было, лишь изредка.

В тот четверг Саиде нужно было зайти в парикмахерскую на углу, недалеко от центрального рынка, территории Домбыта. Ей хотелось хоть немного привести себя в порядок, сбросить эту липкую, серую тоску.

В парикмахерской было тепло, пахло дешевым одеколоном «Шипр», лаком для волос «Прелесть» и жженой химией. Саида сидела в кресле в самом углу, скрытая от основного зала высокой сушилкой для волос, похожей на космический шлем. Мастер — молоденькая девчонка — убежала на кухню пить чай, оставив её отдыхать под мерный, теплый гул аппарата.

Именно тогда в зал вошли две женщины. Одна из них — плотная, крашеная блондинка с густо подведенными черным карандашом глазами — была Лялей, подругой одного из старших пацанов из группировки Вадима. Вторая — помоложе, в ярком капроновом шарфе. Они не заметили Саиду, скрытую за пластиковым куполом сушилки, и устроились у зеркала неподалеку, бурно что-то обсуждая.

— Да я тебе говорю, точно! — громким, прокуренным шепотом произнесла Ляля, вытаскивая из сумочки помаду. — Сама видела. Вадим её в больницу на прошлой неделе возил, на чекистском поселке которая. Лично у входа стоял, ждал, пока она выйдет. Свертки какие-то ей совал, фрукты дефицитные, шмотки детские из Москвы привез.

У Саиды внутри всё похолодело. Каждое слово Ляли вонзалось в уши, как осколки битого хрусталя. Мерный гул сушилки вдруг показался ей оглушительным ревом.

— Да ладно? — подыграла вторая, округлив глаза. — Жёлтый? Он же на своей Саидке повернутый был. Сколько лет вместе. Она баба видная, гордая такая, ходит как королева.

— Да какая королева, господи! — Ляля цинично усмехнулась, крася губы ядовито-розовым цветом. — Королева без наследника — просто баба. Пять лет живут, а толку? Пустая она, все на районе знают. А Вадим — мужик, ему преемник нужен, статус. У него банда, авторитет, перед другими старшими стыдно же. Вот и нашел девку молодую, из пригорода. Она ему пацана ждет, на седьмом месяце уже. Пацаны наши шепчутся, что Вадим расцвел прямо. Мужик сына ждет! А Саидка... ну, че Саидка. Поплачет и смирится. Куда она денется от Жёлтого? Квартира на ней, шмотки, золото. Будет сидеть тихо, как миленькая, пока он ребенка на две семьи растить будет.

Женщины заржали — мелко, противно.

Саида не помнила, как сняла с головы тяжелый пластиковый колпак. Она не помнила, как поднялась с кресла. Лицо её было абсолютно белым, губы сжались в узкую, прямую линию. Когда она вышла из-за перегородки, Ляля, увидев её в зеркале, подавилась собственным смехом. Помада в её руке дрогнула, оставив грязный след на щеке.

— Саид... Саидочка, ты здесь? — пролепетала Ляля, бледнея на глазах. — А мы тут... мы просто так, языками чесали... сплетни городские...

Саида даже не посмотрела на неё. Она прошла мимо них так, словно они были пустым местом, привидениями. Спокойно опустила деньги на стол администратора, набросила на плечи пальто и вышла на улицу.

Холодный казанский воздух с размаху ударил в лицо. Саида шла по обледенелому тротуару, не разбирая дороги. В ушах  стучали слова: «На седьмом месяце уже... Сын... Пустая она...»

///

Когда Вадим вернулся домой, было уже около одиннадцати вечера. В квартире царил полумрак. Саида сидела на кухне — точно так же, как он пару месяцев назад. На столе не было ни еды, ни чая. Только её обручальное кольцо, снятое с пальца, тускло поблескивало под оранжевым абажуром лампы.

Вадим сразу всё понял. Стоило ему переступить порог кухни и увидеть её взгляд — холодный, пустой, лишенный каких-либо эмоций, — как его тело подобралось, словно перед дракой. Он медленно снял тяжелую дубленку, прошел к столу и сел напротив неё.

— Знаешь, значит, — тихо, без тени оправдания в голосе произнес он.

— Знаю, — ответил её собственный голос. Он показался Саиде чужим, словно говорила не она, а кто-то другой, мертвый внутри. — Давно?

— С весны, — Вадим не стал отпираться, не лез по кустам, не придумывал глупых историй. В этом был весь Жёлтый — он всегда смотрел в глаза своей судьбе. — С апреля.

— На седьмом месяце, говорят. Мальчик?

— Мальчик, — Вадим вытащил из кармана пачку сигарет, но посмотрел на Саиду и убрал её обратно. Его лицо казалось высеченным из камня. — Саид, послушай меня. Послушай внимательно.

Она молчала, глядя на золотой ободок на клеёнке.

— Я люблю тебя, — твердо, веско сказал он, и в его голосе не было фальши. Он действительно верил в то, что говорил. — Ты моя жена. Передо мной, перед Богом, перед пацанами. Никакая девка из пригорода твое место в этом доме не займет. Я её не люблю и жить с ней не собираюсь.

Саида подняла на него глаза. В них была такая бездонная, леденящая вера в свое горе, что Вадим на секунду запнулся.

— Тогда зачем, Вадим? Зачем ты это сделал? — тихо спросила она. — Мы же... мы же вместе через всё прошли. Ты же обещал. В той ванной, над этим проклятым тестом... Ты же говорил, что мы вместе.

Вадим тяжело вздохнул, подался вперед и попытался взять её за руки, но Саида мягко, но решительно спрятала ладони под стол. Его пальцы наткнулись на холодную клеёнку.

— Саид, пойми ты, я мужик! — в его голосе впервые прорезались жесткие, авторитетные нотки, которыми он разговаривал на сходках. — Мне тридцать лет скоро. У меня под началом сотня пацанов. Я лидер группировки. На меня вся Казань смотрит. Мне нужен наследник, нужен преемник, понимаешь ты это своим бабьим умом или нет?! Кровь моя должна продолжить жить. Если ты не можешь... если у нас не получается... я должен был решить этот вопрос.

— И ты решил, — выдохнула она.

— Да, решил! — отрубил Вадим. — Но для тебя ничего не изменится. Слышишь? Этот дом — твой. Всё, что я зарабатываю — твое. Никто тебя отсюда не выгонит, никто слова кривого не скажет. Ей я дам денег, куплю квартиру в другом конце города, заберу пацана, когда подрастет. Мы вместе его воспитывать будем. Ты будешь ему матерью. Ты сильная, ты сможешь. Зато у нас будет сын, понимаешь? Настоящий, мой сын!

Каждое его слово, произнесенное с такой искренней, чудовищной уверенностью в собственной правоте, добивало Саиду. Она смотрела на мужа и понимала, что перед ней сидит чужой человек. Это не тот Вадик, который согревал её замерзшие пальцы в трамвае.

Он предлагал ей сделку. Купить её молчание и покорность за чешские стенки, дубленки и чужого ребенка, которого она должна была растить, зная, что муж сделал его с другой, пока она плакала по ночам.

— Нет, Вадим, — тихо, но удивительно твердо сказала Саида. Она поднялась со стула.

— Что «нет»? — Вадим нахмурился, в его глазах блеснула опасная искра. Ему редко говорили «нет».

— Я не буду в этом участвовать. Я не буду декорацией в твоей правильной пацанской жизни.

— Саид, не дури! — Вадим тоже поднялся, нависая над ней всей своей мощной фигурой. — Куда ты пойдешь? К родителям? Которые тебя прокляли, когда ты за меня вышла? На улицу? Зима на дворе, жрать в магазинах нечего! Ты пропадешь без меня. Ты баба, Саид, остынь. Поплачь, устрой истерику, побей посуду — я всё пойму, я перетерплю. Но дурость брось. Ты никуда от меня не уйдешь.

Саида посмотрела на него в последний раз. Спокойно. Без ненависти. С одной лишь бесконечной, выжженной пустыней внутри.

— Кольцо можешь отдать в ломбард. Утром меня тут уже не будет.

Она развернулась и вышла из кухни. Вадим не пошел за ней — он был уверен, что это просто бабья истерика, которая утихнет к утру. Он услышал, как хлопнула дверь спальни, и со злостью вытащил сигарету, наконец прикуривая. Он сделал всё правильно, как подобает настоящему лидеру и мужику. Она поймет. Со временем поймет.

///

Саида не плакала, пока собирала вещи. В небольшой фибровый чемодан, с которым она когда-то приехала к нему в коммуналку, поместилось совсем немного: пара смен белья, теплая кофта, старые фотографии, где они еще улыбались, и пара книг. Она принципиально не взяла ничего из тех дорогих вещей, что покупал ей Вадим. Ни песцового пальто, ни золотых сережек, ни швейцарских часов. Она натянула старое, еще до замужества купленное простенькое серое пальтишко и повязала на голову шерстяной платок.

Она дождалась, пока в квартире воцарится глубокая, предрассветная тишина. Из кухни доносилось тяжелое, мерное сопение — Вадим, выкурив полпачки, уснул прямо там, положив голову на сложенные руки.

Саида тихо, как тень, прошла по коридору. На мгновение задержалась у зеркала. Оттуда на неё смотрела незнакомая женщина — бледная, с темными кругами под глазами, но с абсолютно прямой, гордой спиной.

Она аккуратно прикрыла за собой тяжелую входную дверь. Щелчок замка отрезал пять лет её жизни.

На улице стояла глухая, ледяная казанская ночь. Градусник на окне первого этажа показывал минус двадцать пять. Снег под ногами оглушительно, предательски скрипел. Ветер швырял в лицо колючую крупу, заставляя кутаться в тонкий воротник пальто.

Саида шла сама не зная куда. У неё действительно не было никого. Родители, узнав о её браке с группировщиком, оборвали с ней все связи еще три года назад, уехав к родственникам в другой город. Подруги? Все подруги были женами таких же пацанов из «Дома быта», и завтра же донесут Вадиму, где она прячется.

Она перешла дорогу, оставляя позади территорию «Дома быта». Ноги сами несли её прочь от этого места, через трамвайные пути, мимо темных, замерзших промзон, туда, где заканчивалась власть её мужа. Она шла уже больше часа, пальцы на ногах начали опасно неметь, а дыхание вырывалось из рта густыми белыми клубами. Чемодан казался неподъемным, оттягивая руку.

Саида забрела вглубь чужого района. Здесь хрущевки стояли как-то теснее, угрюмее, а стены домов были исписаны корявыми буквами: УКК.

Там, в одной из серых панелек, жила Диляра.Они познакомились три года назад в больнице, где Саида лежала после очередной тяжелой процедуры, а Диляра работала старшей медсестрой. Несмотря на разницу в возрасте — Диляра была старше и воспитывала сыновей, — между ними сразу пробежала та редкая искра понимания, которая превращает чужих людей в близких подруг. Диляра была единственной во всей Казани, кто знал истинную причину слез Саиды. Она не давала дурацких советов, не шушукалась за спиной, а просто поила её чаем в сестринской, гладила по руке и говорила: «Все образуется, Саидочка. Главное — себя не теряй».Ноги Саиды уже почти окоченели, когда она наконец зашла в нужный подъезд и поднялась на нужный этаж. Пальцы сорвались со звонка дважды, прежде чем ей удалось нажать на кнопку.

За дверью раздались скорые, легкие шаги. Замок щелкнул, и дверь распахнулась.— Саидочка?! Господи, девочка моя! — ахнула Диляра, всплеснув руками.

Вид у Саиды был по-настоящему пугающим. Лицо — бледное, прозрачное, словно высеченное изо льда, на щеках горел нездоровый, багровый от лютого мороза румянец. Губы посинели и мелко дрожали, не позволяя вымолвить ни слова, а под глазами залегли глубокие, черные тени от бессонной ночи. Старое серое пальтишко было покрыто коркой инея, шерстяной платок сбился набок, открывая растрепавшиеся темные пряди. В руке она намертво, побелевшими пальцами сжимала ручку старого, потертого фибрового чемодана. Она выглядела не как жена богатого казанского авторитета, а как беженка, спасшаяся из эпицентра катастрофы.

— Диля... я... мне некуда больше, — едва слышно прошептала Саида, и силы окончательно оставили её. Чемодан с глухим стуком высколзнул из рук на коврик.

— Батюшки, да ты же ледяная вся! Проходи, проходи скорее, замерзнешь на пороге! — Диляра с подлинной, горячей радостью и испугом за подругу подхватила её под руки, затягивая в теплую прихожую.

Диляра мгновенно захлопнула дверь, отсекая холод подъезда, помогла Саиде снять заледеневшее пальто и мокрый платок. Она обняла Саиду, крепко прижимая к себе, и от этого простого, родного тепла у Саиды внутри впервые за эти страшные сутки что-то оттаяло.— Всё-всё, тише, моя хорошая. Ты дома, ты у меня, — приговаривала Диляра, ведя её на уютную, пахнущую пирогами кухню. — Сейчас отогрею. Муж мой, Кирилл, в командировке в Москве до конца недели, так что в квартире тишина. Сыновья мои, Вовка с Маратиком, с самого утра тоже по своим делам убежали на улицу. Молодежь нынешняя, разве их дома удержишь? Так что до самого вечера мы с тобой тут совершенно одни хозяйничать будем, никто нам не помешает. Побудешь у меня, сколько надо, Саидочка. Слышишь? Сколько надо.

Саида сидела на стуле, укутанная в теплый пуховый платок Диляры, и послушно пила маленькими глотками горячий чай со смородиной.

///

Утром Вадим проснулся от того, что в квартире стояла какая-то неестественная, гнетущая, пугающая тишина. Не было слышно ни привычного шума воды в ванной, ни шуршания посуды на кухне, ни шагов. Яркий, холодный зимний солнечный луч пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных шторах гостиной, подсвечивая лениво кружащиеся в воздухе пылинки.Вадим резко, смутно ощущая неладное, поднялся со стула на кухне, на котором так и уснул под утро, положив голову на сложенные руки. Он быстрым, размашистым шагом пошел в спальню.— Саид? — негромко позвал он, рывком открывая дверь.Кровать в спальне была аккуратно, идеально заправлена. Ровное шелковое покрывало, ни единой складочки, словно на ней никто и не спал этой ночью. На туалетном столике трюмо среди импортных флаконов духов неестественно пустовало место — не хватало её любимой деревянной расчески и маленькой фотографии в рамке, где они были вдвоем.

Вадим, чувствуя, как внутри начинает нарастать глухой, липкий узел паники, рванул к платяному шкафу и с шумом распахнул тяжелые лакированные дверцы.Её старое, простое серое пальто, в котором она ходила еще до их богатой жизни, пара смен простого белья и теплая вязаная кофта исчезли. При этом все дорогие вещи, которые он с таким трудом и гордостью доставал для неё — роскошная шуба с песцовым воротником, импортная дубленка, дорогие кожаные сапоги на каблуке и шкатулка со всеми золотыми украшениями — сияли на своих местах. Саида не взяла с собой абсолютно ничего, что хоть как-то связывало её с его деньгами, его возможностями и его уличным авторитетом.

Она реально ушла. Ночью, в самый пик глухого казанского мороза, ушла в никуда.Внутри у лидера «Домбыта» всё перевернулось от дикого, неконтролируемого страха и злости на самого себя. Всё его хваленое хладнокровие, авторитетная выдержка испарились в одно мгновение. Он выскочил в прихожую, наспех натянул дубленку, схватил ключи от машины и вылетел во двор, даже не застегнув воротник.Весь этот день группировка «Домбыт» буквально стояла на ушах. Вадим лично, сорвав все важные сходки и дела, объехал всех её немногочисленных знакомых, дальних подруг и бывших однокурсниц. Он отправил пацаны дежурить на железнодорожный вокзал и автостанции, проверяя каждый автобус. Пацаны помоложе прочесывали дворы их района, опрашивали продавщиц в магазинах, дежурных на остановках общественного транспорта. Но Саиды и след простыл. Она словно растворилась в этом ледяном, густом казанском тумане, оставив грозного лидера одной из самых мощных банд города один на один с пустой, холодной, мертвой квартирой, в которой больше не было слышно её шагов.