Глава 67: Искры в пустоте

Поздний вечер в больнице был самым тяжелым временем. Шум города за окном стихал, и оставался только гул медицинской аппаратуры. Ханаэ дождалась, когда медсестры закончат вечерний обход и направятся к посту в другом конце крыла.

Она осторожно толкнула дверь палаты 402. Та открылась с едва слышным щелчком.

Внутри пахло озоном и какими-то резкими лекарствами. Свет от уличных фонарей падал на кровать узкой полосой, разрезая полумрак. Кацуки не спал. Он лежал, уставившись в потолок, а его дыхание было тяжелым, прерывистым.

— Тебя здесь быть не должно, Сорняк, — голос Бакуго прозвучал так хрипло, будто он глотал битое стекло.

Ханаэ вздрогнула, но не ушла. Она медленно подошла к кровати, стараясь не задевать капельницы. — Тебе тоже не должно быть здесь, Кацуки. Ты должен был быть на пьедестале почета, а не на этой койке.

Он медленно повернул голову. Глаза ввалились, под ними залегли глубокие тени, но в глубине зрачков всё еще теплилось то самое яростное пламя, которое невозможно было потушить даже тремя проколами в теле. Он окинул взглядом её забинтованные руки.

— Ты выглядишь паршиво, — отрезал он, хотя в его интонации не было привычной издевки. Скорее, глухое раздражение на самого себя.

— Ты выглядишь хуже, — Ханаэ присела на край стула, стоявшего рядом. — Зачем ты это сделал, Кацуки? Шото сказал, ты бросился под удар, не раздумывая. Твоё тело... оно просто двигалось само?

Бакуго стиснул зубы, и по его лицу пробежала судорога боли. Он не ответил. По канону их отношений с Деку, он еще не был готов признать вслух то искупление, которое искал все эти месяцы.

— Заткнись, — выдохнул он через силу. — Где Деку? И этот... половинчатый?

— Изуку всё еще не проснулся. Шото... он пытается собрать то, что осталось от его семьи. Даби уничтожил всё, Кацуки. Люди ненавидят Старателя. Они ненавидят нас.

Бакуго резко дернулся, пытаясь приподняться на локтях, но тут же со стоном рухнул обратно на подушки. Монитор за его спиной тревожно запищал, фиксируя скачок пульса.

— Не двигайся! — Ханаэ вскочила, инстинктивно протягивая руки, чтобы придержать его, но вовремя остановилась, вспомнив о своих ожогах. — Ты разорвешь швы!

— Плевать на швы! — прошипел он, вцепившись пальцами в простыни. — Плевать на то, что кричит эта толпа за окном! Они ничерта не знают! Мы... мы проиграли, да? Шигараки ушел?

Ханаэ опустила голову. — Да. Они отступили вместе с Гигантомахией. Мы не смогли их схватить.

В палате воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Ханаэ видела, как дрожат плечи Бакуго. Это не был страх. Это была чистая, концентрированная ярость на собственную слабость. Самый сильный парень класса теперь не мог даже самостоятельно сесть.

— Кацуки, — тихо позвала она. — Ты спас его. Ты спас Изуку. Если бы не ты... «Один за всех» был бы уже у Шигараки. Ты выполнил свою работу.

Бакуго закрыл глаза. — Я не для того тренировался, чтобы валяться здесь и слушать твои сопли, Сорняк. Уходи.

Ханаэ знала его слишком хорошо, чтобы обижаться. Она видела, как он сжимает кулак под одеялом. Она видела ту боль, которую он не показывал врачам.

— Я уйду, — она поднялась. — Но завтра я приду снова. И послезавтра. Пока ты не встанешь и не начнешь снова орать на всех вокруг. Потому что без твоих взрывов в этой больнице слишком тихо.

Она уже была у двери, когда услышала его негромкое, почти неразличимое: — Эй.

Ханаэ обернулась.

— Твои руки, — Бакуго не смотрел на неё, глядя в окно. — Если ты из-за меня сожгла свои каналы... я тебе этого не прощу. Лечись нормально, поняла?

Ханаэ слабо улыбнулась, чувствуя, как в груди впервые за три дня начинает оттаивать лед. — Поняла, Кацуки. Поняла.