Глава 13. Вперед в прошлое

Месяца через два в кассу позвонил человек и, представившись капитаном финансовой гвардии Урсу, потребовал от меня явиться завтра к нему в кабинет к 9 утра.И вот тут я перепугался. Ибо отлично понимал, что с людьми договориться можно, но с государством нет. Если у государства имеются к тебе официальные претензии, то дело плохо.И главное, капитан наотрез отказался сообщить, по какому вопросу он меня вызывает. Я не понимал, что происходит.Где-то полчаса я паниковал, а потом вспомнил про ментовскую крышу трёх наших трастовских касс. Я побежал к Руслану — хмурому майору из шестого управления МВД, с которым обычно имел дело.Руслан выслушал мой взволнованный рассказ , и затем спокойно сказал:— Я знаю этого Урсу.После чего прямо при мне ему позвонил .Капитан Урсу вначале юлил, но потом рассказал, что его жена, бухгалтер, недавно устроилась на работу к Грине . Думаю, Гриня из-за мужа её и взял. Гриня сразу попросил капитана разобраться со мной.Услышав эту новость, я почувствовал огромное облегчение. Страшные проблемы с государством оказались на деле продолжением простой частной истории.Тем не менее на следующее утро мы пошли на встречу с капитаном вместе с Русланом. Я притащил свой неизменный дипломат с чёрными тетрадями.Встретились мы не в кабинете, а прямо на лавке в парке возле здания финансовой гвардии. И я в который раз начал пересказ всей последовательности событий, подтверждая свои слова записями из тетрадей.Изначально мрачный капитан становился всё мрачнее.Когда я закончил, Руслан, который тоже слышал эту историю впервые, пожал плечами — очень похоже на то, как это сделал Васек в квартире у Машки. И произнёс почти дословно то же самое:— Ну сам видишь, тут всё понятно...После этого случая и Гриня, и Машка наконец исчезли с моего горизонта.Ну а мне нужно было срочно искать зиц-председателя на Машкино место.Я безуспешно старался найти кого-то среди своих знакомых, пока однажды совершенно случайно не наткнулся на бывшего однокашника, которого смутно помнил по студенческим годам.Звали его Поликарп. Он был высоким , объёмным, и недавно уволился из молдавской армии . Очевидно, из армии он принёс привычку ходить в туго облегающей одежде размера на два меньше необходимого.В тот момент он работал охранником в соседней валютной кассе.Кассирши относились к нему довольно пренебрежительно. Иногда откровенно по-хамски, а он принимал это как нечто совершенно естественное.По институту я тоже помнил его как человека без особых амбиций. Да и другими выдающимися чертами он не блистал.Но после Машкиных махинаций именно такое сочетание качеств казалось мне идеальным для зиц-председателя. Я без долгих колебаний предложил ему работу, и он сразу согласился — очевидно, стервозные кассирши всё-таки достали его.Вначале, услышав слово «директор», он попробовал гонять кассиров и наводить свои порядки, но я быстро объяснил ему, что всё его директорство будет заключаться в подписании необходимых бумаг. Всем остальным занимался я сам — ибо после истории с Машкой ни на кого больше полагаться не собирался.Через несколько недель после выхода на работу Поликарп пригласил меня на день рождения.Я вообще не люблю чужие застолья. Пью я очень мало и, возможно, поэтому быстро устаю от обсуждения незнакомых мне людей и неизвестных мне событий.Но Поликарп смотрел с такой надеждой, что отказаться было тяжело.Ничего особенного от этого вечера я не ожидал.И тем не менее именно там я познакомился с Октавианом.Гости смотрели на меня как на свадебного генерала, который чудом спас дорогого именинника от злых кассирш. По каждой обсуждаемой теме от меня требовали авторитетного заключительного мнения.Я пару раз с умным видом сонно высказал какие-то банальные мысли, думая про себя, как бы уже скорее свалить. И в этот момент один из гостей громко высказал мнение, прямо противоположное моему.Я аж проснулся. И сосредоточился на говорившем. Это был мой ровесник, невысокого роста, смуглый и черноволосый парень с живым взглядом.Я встал из-за стола и, достав сигарету, сказал:— Идём обсудим.Уже после второй сигареты у меня появилось странное ощущение, будто мы знакомы лет пятьсот.Не потому, что во всём соглашались. Как раз наоборот. Мы обсуждали множество тем — от политики и экономики до истории и географии. И по многим темам имели разные взгляды.Но главное было ощущение, что разговариваешь с человеком на одном языке.Раньше похожее чувство у меня возникало только дважды. Первый раз — с промышленником из Торговой палаты Израиля. Второй раз — с Толиком.Все трое были совершенно разными людьми. Разного возраста, разных профессий, с разными взглядами на многие вещи. Но всех их объединяло наличие острого ума.Звали его Октавиан. Он был врачом-гинекологом и, наверное, поэтому был не женат. Имениннику он приходился шурином — то есть был родным братом его жены. Жил один в большом доме и, очевидно, так же как и я, с трудом переносил пустые застолья.Мы проговорили несколько часов, скурив по пачке сигарет. От Октавиана я узнал об огромных проблемах молдавской медицины и о нищенском существовании молдавских врачей. Он не говорил мне это, чтобы пожаловаться. Просто каждый рассказывал про то, чем жил.Когда я ехал на день рождения Поликарпа, то даже не думал, что встречу там одного из самых интересных людей в своей жизни.Расставались мы уже практически близкими друзьями.По дороге домой я остановился возле международного телефона-автомата. Нужно было позвонить семье в Израиль.Уже какое-то время я замечал, что такие звонки требовали от меня моральных усилий. Но вместо того чтобы звонить чаще — мне хотелось звонить всё реже. Отношения разлаживались. Мы оба это чувствовали, хоть пока ещё не говорили об этом.Я вставил карточку, вздохнул и набрал номер. Жена ответила сразу. Я задал пару дежурных вопросов про детей, спросил, как поживают общие друзья, и посмотрел на экран таксофона, чтобы проверить, сколько на карточке осталось средств. Баланс не изменился.Мы проговорили ещё минут пять. Количество денег на карточке не менялось. Очевидно, таксофон был сломан, и разговор получался бесплатным.Пропадала необходимость комкать темы и втискивать нужные слова в безжалостные оплаченные минуты. Мы проговорили до утра. Всё вернулось как прежде — мы опять были родными и близкими людьми.Уже светало, когда я решил, что переполнен эмоциями. В конце разговора жена расплакалась и сказала:— Если бы так разговаривать хоть раз в неделю, то можно было бы жить.Я вышел на пустую дорогу, закурил, смотря на рассвет, и подумал, что одним разговором не перечеркнуть четыре года и две тысячи километров. На душе было паршиво. Мы оба понимали, к чему всё идёт.Через пару дней позвонил Октавиан с необычной просьбой.Про то, что молдавские врачи получают жалкие копейки, я и так уже знал от него. Но оказалось, что в дополнение им ещё и задерживали зарплату на несколько месяцев.Очевидно, кто-то в министерстве умышленно передерживал в банке зарплаты врачей, чтобы снять пару процентов. С общей суммы всех врачей страны получалось неплохо.Заикаясь от смущения, Октавиан поведал мне, что остался вообще без копейки. И попросился ко мне на работу кассиром. Сказал, что если я не против — он мог бы после смен в роддоме подрабатывать у меня хотя бы на полставки.Я сразу предложил ему просто дать денег. Октавиан с возмущением отказался. Повторялась история с Викой.Друзей всегда тяжело брать к себе на работу — ибо раньше или позже либо нанесёшь ущерб работе, либо потеряешь друга. Но в данном случае делать было нечего. И на следующий день Октавиан вышел на работу в кассу на Гоголя.Буквально через неделю Октавиан приехал на смену с разбитым лицом и кровью на белой рубашке. Да и вообще выглядел он паршиво. Я выскочил в коридор, не понимая, что происходит. Октавиан со стоном тяжело рухнул на стул.Оказалось, что его избили и ограбили какие-то подростки прямо посреди улицы на Телецентре. Он подробно описал само ограбление и те жалкие копейки на троллейбус, которые грабителям удалось забрать.Я был в бешенстве. По моему мнению, Октавиан был вообще последним человеком в этом городе, которого можно было избивать или грабить. И оставлять это просто так я был не намерен.Я сейчас же созвонился с Васьком и потребовал, чтобы они с Октавианом поехали на Телецентр и нашли этих подростков.И тут Октавиан неожиданно сказал:— Нет. Это я сам виноват.Я сначала даже не понял, о чём это он.Но постепенно до меня стало доходить его видение ситуации. В 90-м году Октавиан был активным сторонником Народного Фронта. Он радостно встретил перемены и даже участвовал в выработке некоторых новых норм.А поэтому сейчас он считал именно себя виноватым в том, что эти подростки выросли такими. Никакие доводы на него не действовали. Он упорно отказывался предпринимать хоть какие-то шаги.И всё же я не мог оставить такое безнаказанным. Но и показывать Октавиану, что плюю на его принципы, я не хотел.Поэтому позже по моей просьбе пацаны Васька нашли на Телецентре каких-то подростков, которые после настойчивых расспросов вспомнили человека, похожего на Октавиана. Подросткам подробно объяснили, в чём они были не правы. Но самому Октавиану я этого так никогда и не рассказал.К сожалению, с цифрами у Октавиана получалось плохо. Ярко выраженный гуманитарий, он почти сразу начал спотыкаться в подсчётах, и мы оба решили, что это работа не для него. От греха подальше.Тем более что и оплата врачей в Молдавии постепенно стала выравниваться.Однако мы так и остались близкими друзьями. Периодически я, устав от рабочей суеты и напряжения, приезжал к Октавиану в дом, расположенный в тихом и уединённом месте.В этом доме даже была комната, которую его домашние называли моей. Я отключал телефон и проваливался в сон, выпадая на несколько часов из реальности.Спалось в «моей комнате» как нигде на свете. В мире больше не было ни звука, кроме шума ветра и скрипа деревьев за окном.Было ещё одно место, где мне хоть иногда удавалось отдохнуть.Леч.сан.упр.Когда-то это была закрытая ведомственная больница для советской номенклатуры. Я попал туда с каким-то пустяковым гастритом и с удивлением обнаружил, что это скорее санаторий, а не больница. Во всяком случае, отделение реабилитации, куда меня направили знакомые.Все палаты двухместные, вместо больничных кроватей — мягкая мебель, телевизоры и отдельные туалеты с ванными. Короче, полноценный номер-люкс в хорошей советской гостинице.Заведовала всем этим доктор Анжела Ивановна, которая так же более походила на заведующую санатория, чем на врача.Попав туда однажды, я понял, что могу периодически сбегать от постоянных проблем на несколько дней.Огромный парк, старые деревья, пустые аллеи и редкие пациенты, неторопливо бродящие между корпусами.Телефон замолкал. Никто не требовал денег, решений или объяснений. Можно было просто сидеть на лавке и смотреть, как ветер шевелит верхушки деревьев.Однако именно там меня и начали догонять тени прошлого.Однажды приехавшая проведать меня Вика сказала:— Тут одна женщина узнала тебя по фотографии.Мне стало интересно.— Кто?Вика назвала имя. Белла. Я сначала даже и не вспомнил, кто это. Оказалось, что это знакомая ещё со студенческих времён, с которой мы пытались встречаться целую неделю, а потом шумно разбежались прямо на Новый год.Через несколько дней мы встретились. Без какого-либо смущения Белла сразу кинулась обниматься так, будто мы расстались только вчера.Мы долго сидели в кабачке, вспоминая институт, старых знакомых, какие-то нелепые истории и тот памятный Новый год, после которого наши пути разошлись.Познакомились мы за пару недель до нового 1984 года. В 19 лет новогодняя ночь была событием, к которому готовились за несколько месяцев.Несмотря на то что у меня уже были планы на новогоднюю ночь, я сразу согласился с Беллой праздновать именно в её компании. А 30 декабря она, ничуть не смущаясь, сообщила мне, что к ней приезжает какой-то старый друг из Бельц, с которым она и будет встречать Новый год.Сказать, что я был в бешенстве, значит ничего не сказать. Но делать было нечего, и я опять передоговорился со старыми друзьями.Мы довольно весело встретили бой курантов, и я даже познакомился там с одноклассницей моего друга, в которую сразу влюбился.А в час ночи зазвонил телефон. Но только это был не слон, а Беллочка. Оказалось, что всю их компанию выставили из квартиры, в которой они начали праздновать, и Белочка, ни капли не смущаясь, попросила впустить их всех в ту квартиру, где праздновали мы.Сначала я онемел от такой наглости. Но потом сразу у меня возникла идея. Я велел им приехать к нашему подъезду, после чего, спустившись вниз с хозяином квартиры, с огромным удовольствием послал Белочку ко всем чертям.А сейчас, спустя 15 лет, мы сидели в старом кабачке и хохотали, вспоминая эту новогоднюю ночь.К моему удивлению, получился отличный вечер. Я отвёз Беллу домой и, вернувшись к себе, с приятным чувством ностальгии уже ложился спать, когда опять зазвонил телефон. И опять это был совсем не слон.Сначала она скулила от страха. Я никак не мог разобрать, что она говорит в потоке сбивчивых слов. Потом постепенно из обрывков фраз я собрал какую-то информацию.Во дворе её дома находятся какие-то люди из Киева.Они приехали за ней.И она уверена, что её убьют.Поддавшись первому порыву, я заскочил в машину и рванул по направлению к её дому.В какой-то момент у меня мелькнула мысль — а чего я, собственно, лезу непонятно куда, в не свои дела? Но Белочкин стон неподдельного ужаса всё ещё стоял у меня в ушах. Развернуться и забыть об этом звонке? Такого бы я себе потом не простил.Белочкин двор был ярко освещён. На стоянке под фонарём действительно стояла семьсот шестидесятая Volvo с киевскими номерами, заполненная парнями характерной внешности.Сначала я хотел вызванивать Васька, но сразу отбросил эту мысль. События развивались слишком стремительно.Я слышал, как киевляне по телефону громко выясняют, в какой квартире она живёт, и, судя по всему, они уже были в метре от финиша.Я поставил Морозову впритык к Беллиному подъезду и сказал ей немедленно спускаться.Через минуту она запрыгнула ко мне на заднее сиденье, и я рванул с места из двора прямо на виду у киевлян. По их отвисшим рожам выходило, что они даже не поняли, что произошло.Мы вырвались на одну из центральных улиц, и Морозова полетела к дому Октавиана.На часах было уже около двух ночи, когда заспанный, но невозмутимый Октавиан молча открыл мне двери. Белочка всхлипывала сзади.Мы прошли на кухню. Я дал Белле воды и, усадив напротив себя, сказал:— А вот теперь рассказывай мне всё подробно и с самого начала.