Глава 8. Шпагат

афе на окраине румынского города Тырговиште. Мы заходим втроём — я, жена и её младшая сестра Анка. Садимся за столик в углу. Официантка приносит меню.Я привычно пытаюсь нащупать на груди очки, которые обычно висят на шнурке. Оказывается, я забыл очки. Заказ делает Анка.Я раскладываю на столе документы. Румынский старый паспорт жены, её румынское свидетельство о рождении.Жена молчит. Она вообще постоянно молчит после операции. Точнее, даже после того, как мы узнали диагноз.Анка смотрит на меня вопросительно. Я коротко объясняю.Срок действия старого паспорта закончился. Нужен новый паспорт, ибо без него я не смогу сделать жене медицинскую страховку. Без страховки мы не сможем начать лечение в ближайший понедельник. Для получения нового паспорта нужно румынское свидетельство о рождении.Вот в этом свидетельстве и есть проблема.Свидетельство лежит передо мной. В нём заполнено всё, кроме строки с идентификационным номером жены. В старом паспорте номер есть. В базе данных МВД тоже есть. Но в свидетельстве номер отсутствует.Это ошибка не наша, а паспортного стола. Тем не менее чиновник, у которого мы были час назад, развёл руками и сказал ехать в Бухарест в центральный офис. Очередь на приём — две недели. Сегодня среда. В понедельник мы должны быть со страховкой в бухарестской больнице Фундень, чтобы начать лечение. Мы и так затянули.Я говорю Анке: — Просто впиши номер.Я только что был в канцелярском магазине и купил чёрную чернильную ручку. Чтобы новая надпись не отличалась от старых. К чиновнику я собираюсь вернуться через пару часов и заявить, что в Бухаресте в центральном офисе признали свою ошибку и сами вписали мне номер в свидетельство.Потому что у меня нет этих двух недель.Я кладу перед Анкой свидетельство. Кладу ручку. Кладу паспорт с номером, чтобы переписывала с него.— Только медленно. По одной цифре. Каждую проверяй по трижды.Анка кивает. Берёт ручку. Наклоняется над свидетельством.И в этот момент жена, которая всё это время сидела молча, выпавшая из реальности, поднимает голову. Смотрит на нас. И вдруг — резко — выхватывает у сестры ручку.— Да что вы возитесь...Она наклоняется над бумагой.Я не успеваю.Она пишет первую цифру. Пять. Правильно. Вторую. Ноль. Правильно. Третью. Ноль.В паспорте третья цифра — пять.Она пишет ноль.Я смотрю на свежие чернила и не могу вдохнуть.Жена поднимает на меня глаза, и я вижу, как они наполняются отчаянием. Отчаяние плещется в её глазах. И я понимаю, что она сейчас выбежит на улицу и бросится под машину.Рядом начинает плакать Анка. Даже не плакать — скулить.Я накрываю руку жены своей ладонью. Скорее чтобы удержать, а не поддержать.— Ничего страшного, — слышу я свой голос, — мы что-то придумаем.Идиот, — думаю я про себя. Что ты придумаешь? Это катастрофа.— Придумаю, — упрямо повторяю я вслух, — попробуем это исправить.Исправить. Я моментально вспоминаю стирающие фломастеры, которые только что видел в канцтоварах.Жена наконец начинает плакать, и отчаяние постепенно вытекает из её глаз.— Поехали, — говорю я, вставая из-за стола.Мы едем обратно в канцелярский магазин. Я покупаю стирательный фломастер и возвращаюсь в машину. Раскладываю свидетельство на руле. И опять понимаю, что у меня нет очков. Я забыл их утром дома. Ладно. Неважно. Сейчас главное — не ошибиться.Румынское свидетельство о рождении — это практически лист промокашки с водяным узором сверху.Я переворачиваю свидетельство лицом вниз и на обратной стороне наношу в самом углу маленькую чернильную точку. Потом беру фломастер и пытаюсь точку стереть. Бумага моментально расползается от химиката, протираясь почти до дырки. Я понимаю, что и этот мост сгорел.Но в понедельник она должна начать лечение.Внезапно в голове возникает слово — катай. Я наношу чернильную точку в другой угол свидетельства и вместо того, чтобы тереть, пробую катать кончик фломастера по точке, почти положив фломастер на лист. Сначала ничего не происходит. Потом точка медленно начинает тускнеть. Я прокатываю фломастер по точке ещё раз. Точка исчезает.Я не верю себе и ставлю в углу ещё одну точку. Прокатываю два раза, и эта точка тоже исчезает.Сейчас самое важное. Нужно уничтожить часть цифры, которую я без очков с трудом различаю. Нужна помощь. Нужны глаза. Я поворачиваю голову и понимаю, что жена с сестрой плачут, забившись в угол машины. Помощи не будет.Я максимально отодвигаю лист от глаз и закрываю один глаз, пытаясь вторым сфокусироваться на цифре. Мне нужно скатать верхнюю левую часть цифры ноль, чтобы сделать заготовку под пятёрку. Медленно и осторожно я прокатываю фломастер, крепко зажмурив один глаз. После второго раза часть цифры исчезает. Есть заготовка.Теперь самое главное — нужно дорисовать к заготовке перевёрнутую галочку, чтобы получилась пятёрка. Одно правильное движение. Одно. Заготовка двоится в глазах. Я задерживаю дыхание как перед выстрелом и рисую галочку.Заготовка превращается в пятёрку. Пятёрка корявая, не очень похожая на первую. Но это пятёрка, а не ноль.Я поворачиваю голову и говорю:— Хватит плакать. Поехали в паспортный стол. Я всё исправил.Они замолкают, смотрят на свидетельство и вдруг начинают плакать ещё громче. Но это уже плач облегчения, а не отчаяния.На следующий день мы делаем медицинскую страховку, и в понедельник утром я везу жену из Тырговиште в бухарестскую больницу Фундень. Прямо перед Бухарестом мы проезжаем перекрёсток на международный аэропорт Отопень. И я вдруг вспоминаю, как именно через этот аэропорт началось моё возвращение из Израиля в Кишинёв 23 года назад.###В аэропорту тогда меня встретил Саня. Это был всё тот же Саня, что и четыре года назад — совсем не изменился. И приехал он всё на том же Жигуле, на котором мы в первый раз ездили в Ташкент.Для меня в Израиле пронеслась целая эпоха. А здесь всё как будто бы застыло. Нет, даже не застыло — стало хуже. В день, когда мы улетали из Бухареста в Израиль в 1990-м, в Румынии были беспорядки шахтёров. С тех пор порядка больше не стало. Убитые дороги. Унылые пейзажи. Хмурые люди.Мы с Саней погрузились в его старенький Жигуль и, не задерживаясь, покатились в сторону Молдавии.Молдавский пограничник на таможне долго изучал мой израильский паспорт и молдавскую визу. Даже куда-то уходил советоваться. Было видно, что гости из Израиля бывают у них не часто.В Кишинёв мы въезжали уже ночью. Я очень ждал встречи с городом.Ещё в Израиле, по дороге в Тель-Авив, я засыпал в чистом кондиционированном автобусе «Мерседес», и мне снился старый пыльный советский «Икарус», который студентом возил меня к родителям. А когда я просыпался, то понимал, что хочу опять в этот «Икарус». Так с удивлением для себя я обнаружил, что сентиментален.Въезд в Кишинёв я пропустил. В городе не горел ни один фонарь. Было ощущение, что мы переехали из одного поля в другое. Только редкие освещённые окна говорили, что мы находимся уже в городе. После сверхосвещённого Израиля контраст был разительным.Дальние родственники моей жены недавно уехали в Америку, закрыв свою трёхкомнатную квартиру. Именно в неё я и вселился на следующий день.Обокрали меня сразу. Я вернулся из продуктового магазина и обнаружил вскрытую дверь.К моему счастью, Санин отец посоветовал не идти в новую квартиру сразу с деньгами, а оставить деньги у них. Именно благодаря этому деньги остались. Но вещи вынесли все. Хорошие и дорогие израильские вещи. Ворам даже не пришлось их складывать — вещи всё ещё находились в чемоданах. Вот вместе с чемоданами и унесли.Сначала я даже растерялся. Со мной такое происходило впервые. Потом меня накрыла злость. Я понимал, что это бесполезно, но всё равно скрипел зубами.Милиция, которую я вызвал, откровенно скучала. В конце один из них прямо заявил мне, что таких краж полно, а у милиционеров зарплата смешная. Я сразу предложил добавить к зарплате, но потребовал гарантии. Договорились, что доплата будет по факту выполнения работы.К сожалению, эти деньги так и остались у меня — ничего они не нашли.Получив урок, я сразу заменил хлипкую дверь квартиры на железную.И начал обзванивать старых друзей. Один из первых звонков сделал Вике.Мы дружили с самого начала института. Первого сентября первого курса мы сильно повздорили из-за того, что я для выпендрёжа закурил прямо в аудитории. А после этого стали близкими друзьями.Вика была необыкновенной женщиной. Метр девяносто роста и абсолютно мужской характер. Причём характер именно настоящих мужчин, а не рафинатов. Мужества в ней было больше, чем у многих знакомых мне мужчин, включая возможно и меня.В 13 лет она заболела диабетом — что сильно осложняло ей жизнь. Оптимизма и упорства от этого у неё меньше не стало. Именно Вике я оставил своё место в Молдавпотребсоюзе, когда уезжал в Израиль.Вика обрадовалась, когда услышала мой голос, но оказалось, что она сильно простыла и уже неделю не выходила из дома. Я заскочил в ближайший продуктовый магазин и, набрав пакет простейших продуктов, поехал проведать больную.Её шестилетняя дочь сразу залезла в кулёк с продуктами, нашла в нём банку сметаны и стала усиленно её наворачивать. Извозилась вся. Выглядело забавно. Я засмеялся.— Она уже полгода не ела сметану, — сказала Вика.— Почему? — спросил я, продолжая смеяться.— Денег нет, — просто ответила Вика.Я даже не сразу вник в то, что она сказала. Когда же смысл её слов дошёл до меня — стало жутко. Шестилетний ребёнок полгода не ест сметану, потому что её тридцатилетняя, не ленивая мать не может на эту сметану заработать.Что же происходит в этой стране?Я предсказуемо предложил Вике деньги. Вика предсказуемо отказалась. Позже мне пришлось придумывать для неё несуществующие задания, чтобы всучить ей хоть немного денег. Например, я посылал её на другой конец города, чтобы узнать судьбу нашей общей знакомой, про которую я и так знал, что та давно живёт в Израиле. Вика опрашивала её бывших соседей и приносила мне «новость». После чего соглашалась взять 20 долларов за «работу».В первые недели в Кишинёве я просто ходил по городу и пытался понять, куда же я попал.Картина складывалась противоречивая. С одной стороны, люди зарабатывали по 50–100 лей в месяц. То есть 10–20 долларов. С другой стороны, уже существовали западные товары, которые стоили непомерно. Например, сникерс стоил 3 лея. Это примерно зарплата за день.Я никак не мог сопоставить такие цены и зарплаты, пока не забрёл в один овощной магазин. Картошка стоила 5 бануц. Оказалось, что при такой цене на картошку можно было прожить и на 100 лей в месяц. Если, конечно, работать.Вся страна была одной ногой в прошлом, а другой ногой пыталась найти опору в будущем. И в результате сидела на шпагате. Разброс был во всём. Например, пачка местных сигарет стоила 0,5 лея, а пачка «Мальборо» — в 10–12 раз дороже, то есть зарплату почти за два дня работы.Но во всём этом хаосе таились огромные возможности. Уже появились первые фирмы, первые банки, и предприимчивые люди уже начали зарабатывать деньги.Раз в неделю я созванивался с женой и рассказывал ей свои наблюдения и мысли. В какой-то момент, почувствовав, что меня уже затягивает, жена просто прилетела на разведку с нашим младшим сыном. В квартире собралась шумная компания старых подруг и однокурсниц жены. Мы вспоминали прежние времена и ощущали, что время вернулось назад.Тем не менее, пробыв в Кишинёве неделю, жена заявила, что жить с детьми в этой стране невозможно. Мне это тоже было очевидно. И мы оба отлично понимали, что это значит. Жизнь на расстоянии.Говорят, что ни у кого прежде это не получалось. Неужели не получится и у нас?Так вместе с Молдовой на шпагате оказались и мы.Среди прочих бывших друзей на встречу к жене пришла её близкая подруга Машка. Единственная из всех она была не замужем. Оказалось, что она работает в какой-то умирающей фирме, которая практически не платит зарплату. Машка долго жаловалась мне на тяжёлую жизнь и негодяя директора. На придирки родителей и ссоры со старшим братом.Мне же для работы нужен был зиц-председатель. Ибо я был иностранным гражданином и ничего на себя открыть не мог. И Машка со всеми своими проблемами казалась идеальным вариантом. Я предложил ей работать у меня.Она думала сутки. Вроде даже ходила к гадалке. Но на следующий день сообщила, что согласна.Я же видел перед собой три дороги.Первая — трастовые компании. Когда фонд собирал у населения полученные от государства бонны и скупал на них предприятия. Приватизация. Этот путь я тогда ещё не до конца понимал.Второй — бартерные фирмы. Когда люди не покупали, а обменивали товар на товар, зарабатывая на обеих позициях. Но в бартере можно было попасть на неликвидный товар и потерять деньги, которых у меня тогда и так было кот наплакал. Я не стал рисковать.Ну и третья дорога — валютные кассы. Кассы казались мне наиболее перспективным бизнесом, ибо ты не вкладывался в товар, рискуя потерять деньги. Твои деньги и были товаром. Кроме того, у Фимки в Бишкеке получилось именно это. Я был уверен, что получится и у меня.Мы оформили на Машку фирму.Санина мама познакомила меня с директором бывшего студенческого кафе «Фрунзе Верде» — расположенного в самом центре города, в 300 метрах от памятника Штефану, прямо напротив цветочного базара. Он предложил мне место под кассу у входа в кафе с окошком на улицу. До этого там была гардеробная.Вместе с Машкиным отцом и его сварщиками мы оборудовали защищённую комнату с решётками и железной дверью. Неделю мы обустраивали место согласно многочисленным требованиям Национального Банка. После чего подали документы на лицензию.Усталый клерк из валютного отдела осмотрел наше помещение, задав Машке пару вопросов по инструкции. И 15 ноября 1994 года — в дождливый и серый день — мы наконец получили из Национального Банка лицензию номер 134 , на покупку и обмен иностранной валюты.Тяжело и медленно этот перегружённый надеждами поезд наконец тронулся с места.