3 Глава

«Я не знаю, от чего бегу. Но я знаю, что если остановлюсь - оно меня догонит»

Проснулась уже к четвёртому часу дня. Судя по бледному, водянистому свету, который пробивался сквозь шторы - не солнцу, а какой-то серой, осенней безнадёге, - за окном было пасмурно. Или шторы просто слишком плотные? Я уже забыла, когда в последний раз их раздвигала.

В голове наконец-то была тишина - та самая, которую я всегда ловила на треке и которая ускользала дома, как вода сквозь пальцы. Вот она - внутри меня, тёплая, жидкая, убаюкивающая. Я сидела в этой тишине, боясь пошевелиться, потому что знала: стоит мне встать, и она разобьётся, как зеркало.

Интересно, - подумала, глядя в потолок, - сколько можно лежать, притворяясь, что тебя не существует? Ответ: сколько угодно. Если никто не ждёт, можно не вставать вообще.

Университет я бросила после папиной смерти. Это звучит так пафосно, как будто я совершила героический поступок. На самом деле я просто... перестала ходить. Сначала пропустила одну лекцию, потом вторую, потом поняла, что не помню расписания.

Диплом юриста? - усмехнулась про себя. - Это не то, что мне нужно, когда внутри всё горит. Какой там гражданский кодекс? Какие договоры? Как можно думать об обязательствах, если сама жизнь не дала тебе никаких гарантий?

На заочку меня хватило ровно на две сессии. Первую я сдала кое-как, вторую просто провалила - не пришла на экзамен, потому что лежала лицом в подушку. Потом я просто перестала думать об этом. Какое-то время совесть ещё мучила - особенно по ночам, когда тишина становилась слишком громкой. А потом я перестала.

Зачем мне диплом, если я не знаю, зачем просыпаюсь по утрам? Зачем мне будущее, если из прошлого я вынесла только один урок: ничего не длится вечно.

Иногда я думаю: а что бы сказал папа? Он хотел, чтобы я была юристом. Говорил, что у меня есть чутьё. «Ты людей видишь насквозь, Женька. Это дар».

Наверное, он имел в виду что-то другое. Не то, что я смогу найти лазейку в законе. А то, что я смогу отличить правду ото лжи. Вот только отличить правду ото лжи оказалось легко. Гораздо труднее - принять её. Например, правду о том, что мама никогда больше не испечёт шарлотку. Что папа не увидит моего диплома. Что я осталась одна. И это навсегда.

Интересно, - шевельнулось в груди, - он бы гордился мной сейчас? Или смотрел бы с укоризной, качая головой, как тогда, когда я пришла с первой двойкой по физике? «Женя, ты можешь лучше. Я знаю». Могу ли? Я уже не уверена.

***

Телефон на тумбочке вибрировал так настойчиво, будто обижался, что его игнорируют. Экран ярко вспыхнул, ослепив на секунду. Пять пропущенных: три от призрака, два от живого человека.

Интересно, когда я перестала различать, кто из них настоящий?

Не думая, нажала на имя Киры. Пальцы скользнули по экрану сами - мышечная память, выработанная за сотни таких же звонков.

- Привет, Жень, как ты? - в её голосе тут же проступила знакомая трещинка тревоги.

Она никогда не спрашивала «как дела» просто так. Каждый её вопрос был маленькой диагностической процедурой: дышит? жива? не разбилась?

- Всё в порядке, - ответила я, стараясь вложить в голос лёгкость, которой не чувствовала. Получилось фальшиво, как в дешёвом сериале.

Врёшь, - тут же влез внутренний голос. - Ты всегда врёшь, когда больно. И она это знает. Но делает вид, что верит. Потому что любит тебя. Потому что иначе бы ты просто сдохла в этой квартире, и никто бы не заметил.

- Если бы не этот приставучий тип со своим треком, день был бы вообще прекрасным.

Я врала. Трек был единственным, что держало меня на плаву. Но признаться в этом - значило признаться, что без трека я пустота. А это слишком страшно.

Кира рассмеялась - коротко, искренне, тем смехом, который начинается не из горла, а из живота. Её смех был как открытое окно в душной комнате: впускал свежий воздух, разгонял спёртую тоску. Я улыбнулась, сама того не заметив.

- Рада, что тебе лучше! Может, сходим в кафе, развеяться? - предложила она.

- Ага, только мне к восьми нужно быть на "месте", - легко согласилась я, хотя внутренне поморщилась.

Восемь. Трек. Дракула. Опять этот цирк. Но отказаться я не могу. И не только потому, что он бы не понял. А потому что трек стал моей единственной религией. Глупо, да? Верить в асфальт и скорость.

Я уже мысленно перебирала, во что одеться. Кафе - это хорошо. Кафе - это люди, шум, разговоры, звон чашек и запах кофе. Всё, что заглушает тишину. Всё, что создаёт иллюзию жизни.

Иногда я думаю: если бы не Кира, я бы уже давно превратилась в ту самую пустоту - просто сидела бы дома, обняв колени, и слушала, как холодильник гудит.

Договорившись, что заеду за ней через час, я начала собираться. Действовала на автомате, как робот, в которого загрузили программу «выживание». Чёрный топ, чёрная мастерка, широкие штаны - униформа, в которой можно и в кафе затеряться среди чужих, и на трек сорваться, если что.

Интересно, это я выбираю чёрный, или чёрный выбирает меня? - подумала я, застёгивая молнию на толстовке. - Сливается с тенью. Не привлекает внимания. Удобно, когда ты - никто.

Забросила в рюкзак запасную одежду - привычка, въевшаяся в подкорку: никогда не знаешь, где заночуешь и в какой луже тебя вываляют. Рука сама потянулась за вторым шлемом - для Киры.

Проверила, всё ли на месте: ключи, телефон, пауэрбанк, маленький нож в боковом кармане - папин подарок на шестнадцатилетие. «Девочке в городе без этого нельзя», - сказал он тогда. Я посмеялась. Теперь не смеюсь.

Ритуал завершён, - констатировала я. - Я готова встречать день - или то, что от него осталось.

Выходя из квартиры, задержалась на пороге. Сама не знаю зачем. Оглянулась на пустую комнату - грязные кружки на барной стойке, нераспакованная коробка в углу. Я так и не решилась её открыть. Вдруг там воспоминания. Куртка, так и оставшаяся лежать на полу. Скворечник.

Папино слово всплыло само собой, как пробка из-под воды.

«Дочка, это же скворечник!» - я почти слышу его смех. Громкий. Заливистый. - «Но ты у меня птичка. Тебе и в скворечнике будет хорошо».

Не угадал, пап, - сказала я мысленно. - Не хорошо. Просто... привычно. Как привычно сжиматься от холода, когда знаешь, что никто не принесёт плед. Как привычно просыпаться в темноте и не ждать, что кто-то позавтракает с тобой. Привычка - это не синоним хорошего. Привычка - это просто отсутствие сил что-то менять.

Я тряхнула головой, отгоняя голос из прошлого, и захлопнула дверь. Замок щёлкнул сухо и бесповоротно.

***

Мы сидели в нашем любимом кафе на набережной. Место было негласно нашим - угловой столик у окна, откуда видно и воду, и прохожих, и закат, когда он бывает. Мягкий шум воды и мерцание огоньков на причале создавали особую атмосферу уюта - ту самую, которая бывает в открытках и фильмах, но редко - в жизни. Солнечные лучи постепенно гасли за горизонтом, окрашивая воду в цвета расплавленного золота и кровавого апельсина.

Красиво, - подумала я, глядя на эту красоту. - Почему в такие моменты всегда кажется, что мир стал добрым? Иллюзия. Стеклянный шар. Стоит его уронить - и разобьётся вдребезги.

Я машинально водила пальцем по холодному стеклу своего стакана, оставляя мутные следы, которые тут же исчезали. Бессмысленное занятие. Как многое в моей жизни.

Кира, сидя напротив, совершала свой маленький ритуал: сначала тщательно стряхивала коричную пыльцу с пенки капучино - аккуратно, по-кошачьи, потом отламывала крошечный кусочек брауни и только потом, прищурившись от удовольствия, делала первый глоток. Я любила на неё смотреть. В её движениях была такая неспешная, древняя женственность, какой у меня никогда не было.

Она умеет наслаждаться моментом, - с лёгкой завистью подумала я. - Я - только убегать от него.

Думая о том, как бы задать интересующий меня вопрос, я решила не тянуть время. Прямота - моя главная добродетель и главный порок. Я не умею ходить вокруг да около, не умею намёков и недомолвок.

Может быть, поэтому отношения у меня ни с кем не складываются, - горько усмехнулась про себя. - Я задаю вопросы, на которые люди не хотят отвечать. А они злятся и уходят.

- Ну... давай признавайся, что у вас с Ником? - спросила я, улыбаясь и внимательно наблюдая за её реакцией.

Не то чтобы мне было нечего больше спросить. Просто хотелось услышать о чьей-то нормальной, не разодранной в клочья жизни. Чужое счастье греет, даже если ты стоишь в стороне.

Она чуть приподняла брови, взглянула на меня хитрым взглядом и лукаво ухмыльнулась. Отложив стакан в сторону, она задумалась, начала крутить вокруг пальца цепочку с маленькой серебряной ракушкой - её талисман, мамин подарок. Каждый раз, когда она волновалась, пальцы находили эту ракушку, гладили её, успокаивались.

- Нуу... как сказать... - нервно рассмеялась она. - Не знаю, с чего начать...

- Да скажи ты уже, как есть! - я легонько пнула её ногой под столом.

Мой метод - не давать думать. Думать - значит сомневаться, а сомнения разъедают изнутри, как ржавчина металл. Если Кира начнёт сомневаться, она уйдёт в себя, и я её потеряю на полчаса, пока она будет переваривать.

- Мы с ним встречаемся! Но... пока ничего серьёзного. - Она произнесла это так, будто делала мне одолжение, выдавая государственную тайну. В голосе - смесь стеснения и гордости. В глазах - огонёк, которого я не видела у неё... никогда, пожалуй.

Я подняла брови, прищурилась и улыбнулась недоверчиво. Внутри ёкнуло - не от зависти, нет. От счастья за неё. И от грусти по себе.

- И сколько вы уже так? - спросила я, изобразив в воздухе огромные невидимые кавычки вокруг слов «не серьёзно».

- Примерно три недели... - она прошептала, как признаваясь в преступлении, и её взгляд немедленно утонул в узорах на деревянном столе. Щёки порозовели - та самая краска, которую не нарисуешь румянами.

Ого, - мелькнуло у меня. - Вот это поворот. Три недели молчала. Три недели! А я даже не заметила. Какая же я слепая.

- И за это время ты мне ничего не рассказала? - в моём голосе прозвучало не обида, а скорее театральное возмущение.

Но настоящая обида - на себя, - призналась я мысленно. - Я так погрузилась в свой траур, в свои чёрные мысли, что перестала видеть жизнь вокруг. Кира влюблена уже три недели, а я - ноль внимания. Лучшая подруга, называется.

И тут Кира подняла на меня глаза. И всё изменилось.

Её лицо, обычно мягкое и открытое, как детский рисунок, вдруг стало другим - старым, помнящим каждую нашу общую боль. Лоб омрачила не просто тень печали - тяжесть знания, которое её тяготило, гнуло плечи, делало её старше, чем она есть.

Она носила эту тайну три недели и боялась мне сказать, - поняла я. - Потому что знала - мне больно. И она предпочла спрятать своё счастье, чем добавить хоть каплю к моей горечи.

- Ну а как я могла, - сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень в стоячую воду. - когда у тебя буквально месяц назад... - она замолчала, сглотнув, но пауза сказала всё за неё.

Воздух вокруг вдруг стал густым и ледяным. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и весь свет, весь шум кафе - смех за соседним столиком, звон посуды, плеск воды - погас, превратился в немое кино.

Месяц, - эхом отозвалось внутри. - Всего месяц, как мой отец ушёл. Просто сел в самолёт, просто сказал «до скорого» - и не вернулся. Авиакатастрофа. Сухие слова в новостях. Список погибших. Его фамилия.

Я сжала край стола так, что побелели костяшки. Кира знала о моей боли. Она была там, в морге, когда я не могла подписать бумаги, потому что пальцы не слушались. Она держала меня за руку, когда я впервые зашла в пустую квартиру и завыла - не заплакала, а завыла по-звериному.

Какая же она невероятная, - подумала я, глядя на неё. - И как мало я ей это говорила.

Кира видела, как меня перекосило. Она всегда видела. Её глаза - как рентген: сквозь кожу, сквозь улыбку, сквозь все мои «всё нормально». Она тут же протянула руку через стол, её пальцы накрыли мою окоченевшую ладонь. Тёплые и влажные от стакана. Влажные - потому что она сама волновалась.

- Прости. Я не хотела... - её голос дрогнул.

- Всё нормально, - выдавила я, и звук был чужим, плоским, как у робота, у которого села батарейка. - Ты... молодец. Что начала что-то новое. Это правильно.

Я пытаюсь говорить из того «нормального» мира. Где люди радуются за подруг. Где счастье одного не отнимает счастья у другого. Но сама я - где-то далеко. В том ущелье, на дне которого лежат обломки.

- Ты всё ещё боишься? - тихо спросила я, переводя тему. Спасаясь. Как всегда.

Когда мне больно, я спрашиваю о других. Это эгоистично, но другого способа выжить я не знаю.

Кира вздохнула глубоко, грудью, как перед прыжком в воду. И на её губах промелькнула неуверенная улыбка, похожая на первую весеннюю траву: несмелая, тонкая, но живая.

- Может... Не знаю. Но Ник... он такой... лёгкий. - Она запнулась, подбирая слова. - Он не копается, не требует обещаний. Шутит, смеётся, тащит меня в какие-то дурацкие места. Как будто мы всё ещё школьники.

В её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который бывает, когда говоришь о чём-то по-настоящему живом. Но тут же погас, скрытый облаком.

- Но иногда эта лёгкость... она пугает. Будто всё это ненастоящее. Будто он завтра проснётся другим человеком, посмотрит на меня и скажет: «Ну, поиграли - и хватит».

Она боится того же, чего и я. Только она боится потерять счастье, а я боюсь, что его никогда не будет. Какая ирония.

- Может, тебе просто нужно время, чтобы привыкнуть? - осторожно предложила я. - А он, кажется, и правда в тебя влюблён. Я видела, как он на тебя смотрит. Как на... чудо какое-то.

Кто я такая, чтобы давать советы про отношения? - тут же влез внутренний голос. - Моя главная связь с миром - железный конь подо мной. Я бегу от любого намёка на близость, как чёрт от ладана. Лицемерка.

Кира отпила капучино, и взгляд её стал чуть твёрже.

- А ты сама? - вдруг спросила она, и её взгляд стал пристальным, сканирующим. - Не думала попробовать? Завести отношения? Хотя бы чтобы не оставаться одной в той квартире...

Вопрос ударил неожиданно, как будто я на полном ходу врезалась в невидимую стену. Я замерла. Отношения? С кем? Со Стасом, который смотрит на меня как на хрупкую вазу? С ним было бы удобно, как в старых тапках. Но тапки - это не любовь. Это привычка. А я надышалась привычкой до тошноты.

- Мне кажется, я ещё не готова, - наконец выдохнула я. Это была чистая правда. Никаких «но». Просто факт: моя внутренняя батарейка настолько разряжена, что её не хватит даже на попытку. - Нужно время, чтобы... разобраться в себе.

А что, если я уже никогда не буду «готова»? - спросила я себя. - Что, если та часть меня, что умела доверять, что умела открываться, осталась там, где думала что "навсегда" не просто слово? Если она умерла вместе с мамой?

- Понимаю, - Кира не спорила. Она просто смотрела - тем своим взглядом, который одновременно и прощает, и ждёт. - Но иногда, если не сделать шаг вперёд, можно пропустить что-то важное. Нужно рисковать. Вдруг встретишь человека, который перевернёт твой мир? Главное - слушай своё сердце. Если, конечно, оно не кричит тебе «газуй!» на каждом повороте.

Её шутка была слабой, но ценной - как монетка, найденная в грязи. Она, сама сидя в своей раковине страха, пыталась выманить меня из моей.

Я лишь молча кивнула в ответ. За окном по набережной медленно шла парочка. Парень что-то говорил - жестикулировал, смеялся, - а девушка, запрокинув голову, смеялась в ответ. Счастливые. Вот они какие.

«Какого это - быть такой?» - мелькнуло у меня.

***

Мы проговорили ещё несколько часов. Болтали уже ни о чём: о дурацкой рекламе, о новом альбоме какой-то группы, о том, как Стас вчера чуть не спалил микросхему. Смеялись. Настоящим смехом, когда забываешь, кто ты и где.

Решив не расходиться, мы вышли прогуляться по набережной. Пахло водой, жареными каштанами и свободой. Просто - свободой. Тем, чего мне так не хватало в моём скворечнике.

Набережная была полна жизни. Люди возвращались с работы, спешили в кафе, сидели на парапетах. Дети носились с мороженым. И мы с Кирой стали частью этого потока - двумя девчонками, которые болтают, смеются и указывают друг другу на особенно упитанных голубей.

На мгновение всё стало просто. Легко. Как до всего этого. До того, как жизнь превратилась в бегство.

И тут зазвонил телефон.

Я глянула на экран и внутри всё похолодело. Дракула. С его идеальным таймингом - всегда в тот момент, когда мне становится хорошо.

Как будто у него радар на мои редкие минуты покоя. И его задача - врываться и разбивать их в щепки.

- Алло? - мой голос прозвучал ровно, хотя зубы уже сжались до скрежета.

- Привет, Пантера, - этот голос, вкрадчивый, масляный, всегда заставлял меня чувствовать себя грязной. - Как насчёт сегодня? Трек скучает по своей королеве.

Своей королеве, - передёрнуло меня. - Как будто я его собственность. Как будто он имеет на меня какие-то права.

- Я уже собиралась домой, - ответила я, глядя на Киру. Она слушала. Она всегда слушала, когда он звонил. Боялась, что я скажу «да» и разобьюсь. Или скажу «нет» и меня убьют. Дурацкая дилемма.

- Ну-ну, - протянул он. - Ты же знаешь, без тебя здесь не то. Мальчики расстраиваются. Да и я... рассчитываю на тебя.

Рассчитываю. Конечно, рассчитываешь. На чужом таланте делаешь себе имя. Я - инструмент. Используют, а потом выбросят, когда сломаюсь.

Я промолчала. Внутри закипала знакомая злость.

- Во сколько? - спросила я, и в голосе против воли проскользнула усталость.

- В восемь. Как обычно. Буду ждать, детка.

- Я тебе не детка! - вырвалось резче, чем я хотела.

Голос сорвался. Прохожий на скамейке удивлённо на меня покосился. Кира чуть сильнее сжала мою руку.

Дракула хмыкнул.

- Как скажешь, Пантера. Жду.

Он отключился. Я опустила телефон и несколько секунд просто смотрела на тёмный экран.

Вот опять, «Детка». Скоро на «лапочку» перейдёт. А я терплю. Потому что трек - это единственное место, где я могу лететь. Где я перестаю быть Женей, сиротой, и становлюсь Пантерой. Даже если цена - его ухмылка.

- Жень? - тихо спросила Кира.

- Всё нормально, - выдохнула я, убирая телефон в карман. - Просто... достал.

Она не стала расспрашивать. Просто взяла меня под руку, и мы пошли дальше.

Я проводила Киру до подъезда. Мы обнялись на прощание - крепко, до хруста в костях. Я ещё минуту смотрела, как загорается свет в её окне - тёплый, жёлтый, настоящий. Не такой, как неон трека. А живой. Домашний.

Свет, за которым - жизнь. Чай с корицей. Чьи-то шаги в коридоре. А у меня - только байк и пустая квартира.

Я уже собиралась разворачиваться, когда краем глаза поймала движение. Чёрный байк. Низкая, приземистая посадка, как у хищника перед прыжком. Он вынырнул из-за поворота, проскочил перекрёсток на жёлтый - нахал! - и скрылся в потоке машин.

Я проводила его взглядом и замерла с открытым ртом. Внутри шевельнулось что-то неуловимое - то ли узнавание, то ли предчувствие, то ли электрический разряд перед грозой.

Будто я уже видела эту манеру сидеть в седле. Чуть наклон вперёд, словно врос в байк. Этот наклон корпуса в повороте - плавный, текучий. Эту уверенность. Или, может, я просто ищу, за кого зацепиться взглядом? Кира права. Я бегу от себя. И этот байк - просто очередной повод не смотреть в пустоту.

Я тряхнула головой, отгоняя странное ощущение.

Показалось. Совпадение. Чёрных байков в городе - как собак нерезаных. Но внутри, где-то глубоко, поселился маленький червячок сомнения. Или надежды. Я так и не поняла.

***

Домой я не поехала. Не могла. Физически не могла заставить себя повернуть руль в ту сторону, которая вела к скворечнику.

Бежать, бежать, бежать, - пульсировало в висках. - Чтобы не слышать тишину. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не просыпаться с криком, когда кажется, что ты падаешь, а некому поймать.

Я развернулась и поехала в сторону пригорода. Ветром, разрывающим тишину.