Глава 3 Грех и искупление

Ночь за ночью Дейна Веларион лежала в своих роскошных покоях, глядя в потолок, и чувствовала, как тяжесть греха давит на её душу. Она смотрела на спящих рядом детей — на маленькую Визерру, которая свернулась калачиком в своей колыбели, и на годовалого Эйгона, который чмокал во сне, — и её сердце разрывалось от любви и вины одновременно. Она любила их больше жизни, но каждый раз, когда она смотрела на их серебряные волосы и фиалковые глаза, она вспоминала, как они были зачаты — в обмане, во лжи, в грехе.Дейна была воспитана в строгой вере Семерым, и её мать, леди Эйлора, всегда учила её, что тело — это храм, а блуд — это смертный грех, который сжигает душу в вечном огне. Теперь Дейна чувствовала, как этот огонь полыхает внутри неё. Она вставала на колени перед маленьким алтарём, который приказала поставить в углу своих покоев, и молилась часами, до боли в коленях, до слёз, до хрипоты. «Матерь Милосердная, прости меня, — шептала она, сжимая руки в молитве. — Я не хотела этого. Я не искала этого. Я хотела выйти замуж по любви за лорда, можно было и без любви, только бы не так как сейчас. Я была лишь орудием в чужих руках. Но моё тело — оно запятнано. Моя душа — она разорвана. Прости меня, прости моих детей, ибо они не виноваты в грехе моём». Слёзы текли по её щекам, капая на каменный пол, и она била себя в грудь кулаком, умоляя богов о прощении. Иногда она доходила до такого отчаяния, что царапала себе руки, оставляя тонкие красные полосы на бледной коже, словно физическая боль могла искупить душевную.Принц Эймон часто находил её в таком состоянии — на коленях, дрожащую, с красными глазами и распухшим лицом. Он подходил к ней, поднимал её с пола и заключал в объятия, гладя её серебряные волосы и шепча: «Ты не грешна. Вини во всём меня. Ты — жертва, а не грешница. Не мучай себя». Но Дейна качала головой и отвечала: «Я не могла отказаться, так как королева мне приказала так сделать. Но я могла убежать, зачем я осталась? Зачем?! И теперь я ношу в себе плод этого греха. Как я могу смотреть на них и не чувствовать вины?» Эймон сжимал её ещё крепче, и они вместе стояли у окна, глядя на звёзды, пока ночь не уступала место рассвету. Он не мог избавить её от этой боли, но он мог быть рядом, и для неё это значило всё.В то же время леди Джоселин Баратеон тоже не спала по ночам. Но если Дейна молилась, Джоселин планировала. Она сидела в своих покоях, освещённых лишь тусклым светом свечей, и писала письма брату, сиру Боромунду Баратеону, в Штормовой Предел. Её рука дрожала от ярости, когда она выводила слова на пергаменте: «Они размножаются, как крысы в подвалах. Уже двое ублюдков ползают по замку, а она снова беременна. Её брюхо растёт, а мой муж не вылезает из её покоев. Он забыл, что у него есть законная жена и дочь. Он забыл, что я — дочь Штормового Предела. Но я не забыла. И я требую, чтобы ты не забывал. Шторм должен обрушиться на них, пока они не заполонили всё. Каждый новый ребёнок — это удар по нашей чести. Я не позволю им усесться на трон, который по праву принадлежит Рейнис. Помоги мне, брат. Я не прошу — я требую. Мы должны уничтожить эту их, пока не поздно». Она запечатывала письма золотым воском с гербом ревущего оленя и передавала их своим доверенным людям, которые тайно покидали замок под покровом ночи.По коридорам Красного Замка, по кухням и конюшням, по комнатам прислуги и казармам стражи ползли слухи. Люди шептались за спинами, пряча глаза и прикрывая рты руками. «Слышали? Фаворитка принца снова понесла. Третий ребёнок за три года. Настоящая крольчиха, эта Веларион», — говорили одни. «Она не фаворитка, она его потаскуха, — шипели другие. — И её дети — ублюдки, рождённые в блуде и грехе. Нечестивое отродье. Боги покарают их». Служанки, которые убирали покои Дейны, перешёптывались между собой: «Видели, как она молится? Стоит на коленях часами и плачет. Значит, совесть мучит. Значит, знает, что творит». Старые няньки качали головами и крестились: «Господь не прощает таких грехов. Дети, рождённые в обмане, будут прокляты. Никогда не видать им счастья». Дейна слышала эти шепотки, когда проходила по коридорам. Она опускала глаза и ускоряла шаг, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Но внутри неё горела боль, и она знала: они правы. Она грешница. И её дети будут нести этот крест всю свою жизнь.Дейна сидела у камина, прижимая руки к округлившемуся животу, и смотрела на брата, который только что приехал, с тревогой. Он расхаживал по комнате, его серебряные волосы блестели в свете свечей, а в глазах горел холодный огонь амбиции.«Ты родила принцу двух сыновей, сестра. Твои дети — наследники Железного Трона. Мы можем получить всё — золото, земли, власть. Наш дом больше не будет прозябать в нищете».Дейна покачала головой, и голос её дрогнул: «Я не хочу власти. Я боюсь даже думать о троне. Это принесёт только смерть и страдания. Баратеоны уже ненавидят меня. Если я попытаюсь взять власть, они убьют моих детей».Брат остановился и посмотрел на неё в упор: «Ты думаешь, они пощадят тебя, если ты будешь тихой и покорной? Нет, Дейна. Ты уже часть этой игры. И если ты не будешь бороться, ты проиграешь. Твои дети умрут, потому что ты побоялась действовать».Дейна закрыла лицо руками, и слёзы полились по её щекам: «Я не хочу быть чудовищем. Я не хочу стать такой, как они. Власть превращает людей в монстров».Брат подошёл к ней, положил руку на плечо и сказал тихо, но твёрдо: «Ты уже не можешь выбирать, сестра. Ты либо будешь играть по правилам, либо проиграешь. Я не хочу, чтобы ты проиграла. Я хочу, чтобы ты и твои дети жили. Запомни это».Он поцеловал её в лоб и вышел, оставив Дейну одну у камина. Она долго сидела, глядя на огонь, и шептала молитвы, умоляя богов дать ей сил найти другой путь. Но глубоко в душе она знала: он был прав. Битва уже началась, и уклониться от неё было невозможно.Когда Дейна была на восьмом месяце беременности, Эймон пришёл к ней поздно ночью, уставший после заседания Совета. Он был мрачен и взволнован, а его глаза выдавали тревогу. Дейна лежала в постели, опираясь на подушки, и вышивала крошечную рубашку для будущего ребёнка. Увидев его лицо, она отложила работу и спросила: «Что случилось? Ты такой бледный». Эймон подошёл к ней, сел на край кровати и взял её руки в свои. «Я не могу больше делить ложе с ней, — сказал он глухо. — Я не могу прикасаться к женщине, которая ненавидит тебя и наших детей. Я не могу смотреть в её глаза, зная, что она жаждет вашей... Сегодня я сказал ей, что наша супружеская жизнь окончена. Что я буду спать отдельно». Дейна ахнула и прижала руку к груди. «Эймон, зачем ты это сделал? Ты разозлил её ещё сильнее. Она теперь будет ещё опаснее. Не делай так ты её муж, а я любовница и всегда ею останусь. Иди и помирись с ней, постарайся быть с ней милым как раньше, может у вас всё наладится и она родит тебе сына». Эймон покачал головой и притянул её к себе, обняв за плечи. «Мне всё равно. Я не могу жить во лжи. Я люблю тебя, Дейна. Я люблю наших детей. Я хочу быть только с вами». Он поцеловал её в лоб, затем в щёку, затем в губы. Дейна ответила на поцелуй, чувствуя, как внутри неё разливается тепло, но в то же время страх сжимал сердце. «Но всё же помирись с ней и вернись в её покои».- добавила юная леди.Они остались вдвоём до рассвета. Эймон сидел у её ног, гладил её вздувшийся живот и говорил с будущим ребёнком, обещая ему мир и счастье. Дейна перебирала его серебряные волосы и улыбалась, забывая на мгновение о своей вине и о ненависти двора. Когда наступила глубокая ночь, они заснули вместе, обнявшись, и Дейна впервые за долгие месяцы чувствовала себя в безопасности. Но в эту же ночь, в другом крыле замка, Джоселин Баратеон не спала. Она стояла в тени у двери покоев Дейны, подглядывая в щель, и видела, как её муж ласкает другую женщину, как он целует её, как он держит её за руку и говорит ей о любви. В груди Джоселин что-то оборвалось и превратилось в ледяную пустоту. Она хотела ворваться в комнату и закричать, хотела вырвать Дейне волосы, хотела убить её на месте, но она сдержалась. С кулаками, сжатыми до крови, она развернулась и молча, крадучись, как тень, побежала к себе в покои, где упала на кровать и разрыдалась в подушку. Это были слёзы не горя, а ярости. Слёзы унижения и бессильной злобы. Она лежала в темноте и шептала: «Они заплатят. Они все заплатят. Клянусь Штормовым Пределом, клянусь кровью моих предков, я уничтожу их всех».На следующий день Джоселин позвала к себе семилетнюю Рейнис. Девочка пришла, испуганная бледным лицом матери и её красными, опухшими глазами. Джоселин посадила дочь на колени, прижала к себе и заговорила тихим, шипящим голосом, в котором кипела ненависть: «Ты видишь этих детей? Видишь, как они бегают по замку, как их носят на руках и называют принцами и принцессами? Они — ублюдки, Рейнис. Лживые, грязные ублюдки, рождённые в блуде и обмане. Их мать — просто потаскуха, которая украла у нас твоего отца. Она украла у тебя твоё право, твой трон, твоё будущее. Никогда не забывай этого. Никогда не прощай их. Когда ты вырастешь, когда ты станешь королевой, ты должна уничтожить их всех. Каждого. Каждого, кто носит эту позорную кровь. Обещай мне, Рейнис. Обещай». Маленькая Рейнис смотрела на мать широко раскрытыми глазами и кивала, впитывая эти слова, как губка впитывает яд. «Обещаю, мама, — прошептала она. — Я обещаю, что убью их всех. Каждого. Я не позволю им украсть то, что принадлежит нам». Джоселин улыбнулась — холодной, торжествующей улыбкой — и поцеловала дочь в лоб, чувствуя, как семя ненависти прорастает в юной душе.В середине 85 года от Завоевания наступил час рождения Дейрона. Роды начались глубокой ночью, когда Дейна спала, и первый же схватка разбудила её диким криком. Она металась на постели, мокрая от пота, вцепившись в простыни, а повивальные бабки бегали вокруг, принося горячую воду и чистые тряпки. Роды были долгими — почти двенадцать часов мучительной агонии. Дейна кричала так громко, что её голос разносился по всему крылу замка. Принц Эймон находился рядом, держа её за руку, и его лицо было белее мела. «Ты справишься, — шептал он ей. — Ты сильная. Ты пережила это дважды, справишься и в третий раз. Я с тобой, я здесь». Дейна сжимала его руку так сильно, что на его коже оставались синяки, и молилась. Она молилась Матери Милосердной, молилась Кузнецу, чтобы он дал ей сил, молилась всем богам, чтобы ребёнок родился здоровым и чтобы она сама пережила этот ад. «Прости меня, — выкрикивала она между схватками, — прости меня за мои грехи! Дай мне сил родить это дитя! Я буду хорошей матерью, я буду молиться каждый день, только дай мне пережить эту ночь!» Её тело билось в конвульсиях, кровь текла по её бёдрам, и повитуха кричала: «Тужься, миледи! Ещё немного! Голова уже видна!» Дейна закричала последним, отчаянным криком, и ребёнок выскользнул из неё — маленькое, мокрое, залитое кровью тельце, которое сразу же пронзительно закричало. Повитуха подняла мальчика и улыбнулась: «Это мальчик, миледи! Здоровый, крепкий мальчик!» Дейна упала на подушки, обессиленная до предела, и по её лицу текли слёзы — слёзы облегчения и боли одновременно. Эймон прижал к ней сына, и она поцеловала его покрытую пушком головку, чувствуя, как сердце наполняется радостью, смешанной с ужасом: «Ещё один. Ещё одна душа, которую я должна защитить. Боже, дай мне сил». Ребёнка назвали Дейроном в честь деда Дейны, и он был красив — с серебряными волосами и фиалковыми глазами, такими же, как у матери.Через два года, в 87 году, пришли роды Люцериса. Они были гораздо тяжелее. Беременность протекала плохо — Дейна постоянно бледнела, у неё кружилась голова, она почти не вставала с постели. Врачи говорили о слабости и истощении, но она упрямо носила ребёнка, молясь о его здоровье. Роды начались внезапно, в разгар дня, и сразу пошли не по плану. Ребёнок застрял, повернулся неправильно, и боль была настолько невыносимой, что Дейна теряла сознание. Кровь хлестала ручьём, и повитухи начали паниковать. «Она истекает кровью, — кричала одна. — Мы должны выбрать — мать или дитя!» Эймон, стоящий рядом, закричал в ответ: «Спасайте их обоих! Я приказываю! Если она умрёт — я убью всех вас!» Дейна, полумёртвая от боли, схватила его за руку и прошептала: «Не дай им убить моего ребёнка. Спасай дитя. Спасай его. Если я умру... пусть он живёт. Пусть все они живут». Эймон плакал, держа её за руку, и молился всем богам, которым только можно было молиться. Повитухи работали в бешеном темпе, пытаясь развернуть ребёнка, вливая в Дейну укрепляющие отвары и прижигая раны. Шесть часов ада, шесть часов криков, молитв и крови. В какой-то момент Дейна потеряла сознание, и все подумали, что она умерла. Но повитуха продолжала работать, и через час она вытащила младенца — маленького, синюшного, но живого. Мальчик закричал, и этот крик вернул Дейну к жизни. Она открыла глаза, слабая, бледная, едва дышащая, и прошептала: «Он жив? Мой сын жив?» Эймон поднёс ребёнка к ней, и она поцеловала его в лоб, чувствуя, как её собственное сердце едва бьётся. «Люцерис, — прошептала она. — Я назову тебя Люцерис. Ты — мой маленький борец. Ты выжил, хотя я едва не умерла». Она закрыла глаза и впала в глубокий обморок, но с этого момента она стала слабее, и врачи предупреждали: ещё одни роды могут её убить.В 88 году король Джейхерис и королева Алисанна узаконили бастардов Эймона и теперь порядок наследования за принцем был таким: Принцы Эйгон, Дейрон, Люцерис и только потом за ним идут Рейнис и Визерра.В 89 году, когда Дейне было двадцать три года, она снова забеременела. Это был пятый ребёнок, и она, несмотря на предупреждения врачей, была полна надежд. Она мечтала о дочери, которая станет подругой Визерре, или о сыне, который будет играть с братьями. Но судьба распорядилась иначе. В один из осенних вечеров она прогуливалась по коридорам замка, провожая детей в их комнаты. Она чувствовала лёгкое недомогание и была рассеяна, думая о предстоящих родах и о письме, которое недавно получила от брата из Высокого Прилива. Она поднималась по узкой витой лестнице в башню, как вдруг из тени выскочила фигура в чёрном плаще. Человек ударил её по голове чем-то тяжёлым, и мир вокруг потемнел. Дейна упала на каменные ступени, разбивая лицо о края, и кровь хлынула из её виска. Она не успела закричать, не успела позвать на помощь. Она только успела прошептать: «Мои... дети...» и почувствовать, как жизнь уходит из её тела вместе с кровью, которая заливала камни. Её мёртвое тело нашли только через час, когда слуги услышали странный запах и начали искать её. Она лежала на ступенях, распластавшись, и в её руке всё ещё был зажат цветок, который она сорвала в саду. В тот вечер принц Эймон кричал на весь замок, разбивая мебель и проклиная богов. Визерра сидела в углу своей комнаты, прижавшись к стене, и смотрела в стену невидящими глазами, зная, что больше никогда не обнимет свою мать. А Джоселин Баратеон, стоя у окна и глядя на суету внизу, улыбнулась холодной, торжествующей улыбкой. Одна из целей была достигнута. Но оставшиеся дети Дейны ещё не знали, что эта ночь была только началом.