Глава третья

Они потом еще дважды ездили в город. Как объяснила Мира, ураган таскал несчастный, протертый до дыр вагон несколько раз в месяц, — но даже ей не всегда удавалось точно рассчитать заранее дату и время рейса.

— Погода, — говорила она, — это самое сложное. Ее никто не может хорошо предсказать!

Дан тогда еще не упустил случая съехидничать:

— И даже Мэй Роун?

Мира злобно зыркнула на него и промолчала. В тот же день, в здании бывшего дворца культуры, они наткнулись на целехонькое и даже сравнительно строящее пианино. Словно в отместку, девушка закатила скандал — утверждала, что его вполне возможно довезти к ней домой, если «немного постараться». Настроена она была серьезно и на любые аргументы лишь презрительно фыркала. Наверняка, чисто из озорства — потому что в итоге все же сдалась, удовольствовавшись небольшим полуторачасовым концертом. Из-за концерта они едва не пропустили поезд.

Но если от работы грузчика у Дана еще получилось отмазаться, — то уж в теплице приходилось отдуваться за двоих. Мира, правда, всегда старательно делала трудящийся вид — кряхтела, подпирала бока черными от земли ладонями, — но все же большую часть времени попросту отлынивала. И если ей и было стыдно из-за этого, — то лишь самую малость.

Теплицей назывался длинный крутой овраг в двадцати минутах ходьбы от ЮЦДКС. Даже на фоне буйного летнего поля он всегда пестрел яркой кляксой — ведь там росло и цвело буквально все, что только может расти и цвести; многие ягоды и плоды Дан увидел там впервые. Он даже не спрашивал, каким образом на одной грядке умещались ананасы с самым обыкновенным буряком и как это он умудрился собрать два урожая смородины с одного и того же куста. Одним этим оврагом можно было прокормить небольшой город — каждый раз Дан карабкался по горячей земле из душного парника на последнем издыхании, таща за собой тяжело груженные сумки. А ведь их еще нужно было доставить — им с Мирой, Роуну и еще товарищам в гараж.

А вот с ними, с товарищами, было совсем худо. За все это время они так ни разу и не вышли из гаража — наотрез отказывались даже тогда, когда Дан предлагал их провести. Сначала он думал, что им просто нужно время — но с каждым днем они становились все менее, как выражалась Мира, «контактными». Их редкие реплики звучали все озлобленнее, а в глазах теперь читалась ничем не прикрытая неприязнь. Но тут Дан и сам хорош: подкинул дров в огонь. Кац и Кир мылись по привычке, обтирая тело мокрой тряпкой — ну он и предложил как-то сдуру сводить их в бассейн. После предложения окунуться в воду с головой они не раскрывали ртов неделю.

Но хуже всего было другое — то, что они стремительно растворялись. Прямо на глазах их лица — так хорошо знакомые с детства лица — с каждым днем казались все более пустыми, блеклыми, а слова и жесты — скучными и предсказуемыми. Казалось, еще чуть-чуть — и они начнут потихоньку просвечивать.

Какое-то время Дан старался делать вид, что ему не все равно, что он понимает их и сочувствует им, — а потом с ужасом понял, что тратить на это время ему попросту неинтересно. И когда он наконец окончательно переехал жить в мастерскую, стыдно ему уже совсем не было.

Вскоре после этого ему выдался шанс еще раз поговорить с Мэй Роуном. Вообще, они пересекались с ним довольно часто, но Мира заранее предупредила Дана, что говорить с ним без толку — разве что если сам разговор заведет. И именно так и произошло в тот раз.

Мэй Роун, как всегда, сидел в кресле, обвив его своим длинным нескладным телом, словно паук; на его коленях лежал грубо сколоченный деревянный ящик. Он сгробился так, что даже засунул туда голову, и сосредоточенно занимался чем-то там внутри. А Дан с Мирой, красные и потные после подъема тяжелых сумок с провизией, все пытались отдышаться, расплывшись по стульям. Они даже подвинули их поближе к окну, но от этого стало только хуже — раскаленный июньский воздух совсем не двигался; только мелко подрагивал, как рябь на поверхности воды. И вдруг Роун заговорил:

— Я хочу возродить популяцию пчел. — Он указал пальцем на свой ящик. — Вы знаете, кто такие пчелы?

Дан осторожно кивнул, но человек в кресле сделал вид, что этого не заметил. Он с наставительным видом поднял палец и изрек:

— Пчелы делают мед.

Мира задумчиво покивала, соглашаясь, и в комнате повисло молчание. Чувствуя, что разговор грозит на том и завершиться, Дан вдруг решился и выпалил, не раздумывая:

— Так а почему мир сломался? Ведь раньше все было по-другому.

Мока, все это время тяжело дышавшая, тут же замерла — прямо так, с высунутым языком; Мира коротко взглянула на Дана, и во взгляде этом показалось что-то вроде восхищения. Единственным, на кого этот вопрос не произвел впечатления, оказался Мэй Роун.

— Ничего он не ломался, — не поднимая головы, прогудел он из недр ящика. — Это так могло только показаться.

Дан растерялся:

— Да ведь... Послушайте! Ладно еще в Центре — там куда ни шло. А здесь же черт пойми что творится! Что, по-вашему, так всегда было?

Роун вытащил голову из ящика и повернул свою жуткую безликую голову к Дану.

— Конечно, всегда. — В его голосе промелькнула тень недоумения. — Кто же смог бы сломать целый мир?

Дан утер пот со лба и сказал укоризненно:

— Ничего не всегда. Вы нам сами показали, как оно было. Вот так было, — он щелкнул пальцами. — Раз — и все посыпалось. И нету больше ни причины, ни следствия. Что-то же все-таки произошло?

Роун усмехнулся:

— Что-то прекрасное, да? — он колюче рассмеялся, но, будто бы заметив насупившееся лицо Дана, продолжил уже более мягко: — причину и следствие вообще-то придумали для удобства. Сами придумали, сами разуверились... чтобы потом говорить, что мир сломался. Так и очки можно разбить, и обвинить мир в глобальном помутнении.

— На зеркало неча пенять... — торжественно продекламировала Мира, но так и не закончила фразу, наморщив лоб.

— Ага, — Дан сморщился. — То есть ничего нету, все иллюзия, да?

Мэй Роун вздохнул и засунул голову обратно в ящик. Спустя несколько секунд оттуда послышался неожиданный вопрос:

— Ты математику знаешь?

Дан смешался, но вопрос оказался риторическим:

— Представь, что есть просто сумма. Энергии, материи, времени... ну и прочего. Представил?

Дан представил, но получилось как-то неубедительно. Роун, словно подсмотрев, тяжело вздохнул:

— Ох... Хорошо, тогда представь, что у тебя есть пять килограммов железа и неделя времени. Ты можешь сделать из всего этого пять с хвостиком чайников. Или... триста тридцать чайных ложек. Или еще чего-нибудь. Никто же не говорит, что железо равно только пяти чайникам и ничему больше? И уж тем более не называет это объективным законом. Слышал про закон чайника?

Видя, что Дан все равно ничего не понимает, он отложил наконец свой ящик в сторону и скомкал речь:

— В общем, да. Сумма. А от перемены мест слагаемых сумма... что?

Дан смущенно опустил голову и кашлянул, а когда снова поднял взгляд, Роуна уже не было в комнате. Тогда он выглянул в коридор и увидел его быстро удаляющуюся спину. Резиновые шлепанцы выбивали клубы золотой пыли, и те зависали в неподвижном воздухе, будто замороженные.

Полученные объяснения никак не давали ответов, и даже совсем наоборот... А ведь Дан так этого ждал! Впрочем, разговор на этом не закончился — в тот же вечер Мира сама неожиданно подняла тему:

— Ты эту ерунду про сумму близко к сердцу не бери. Это все теория, — она отложила картофелину в сторону и принялась расхаживать взад-вперед по тесной кухне. — Пусть Мэй Роун сам в своей сумме витает. Нормальным людям она до лампочки.

— Ага, — мрачно зыркнул на нее Дан. — А то ты сама не витаешь. Тебе просто так везет. Каждую секунду!

— Ну да, — Мира вытащила из кастрюли сырой картофельный ломтик, откусила и украдкой подбросила обратно. — Я такая!

Потом, немного подумав, все-таки решила уточнить:

— А что ты имеешь в виду под «везением»?

— Что-что... Благоприятное тебе стечение обстоятельств. Приятную неожиданность!

Мира насупилась:

— Ты на что намекаешь? — она постучала костяшками пальцев по его голове. — Мне везет, потому что я умная и внимательная!

Дан кивнул:

— Тогда выходит, что я слепой, глухой и глупый. Справедливо.

Мира рассмеялась и потрепала его по плечу:

— Да ладно тебе! Научим, и такого научим!

— Везению?

— Удаче!

Миру можно было обвинить во многом, но слов на ветер она не бросала никогда, — поэтому тут же приступила к обучению, наматывая круги по кухне и опасно размахивая руками. Дан сразу заподозрил, что это было лишь поводом увильнуть от чистки картошки; вероятнее всего, так оно и было на самом деле, но слушать было интересно.

С ее слов выходило, что следствие все-таки имело место, а вот причины как таковые Миру особо не интересовали. Вернее, прямые причины.

— Ты за деревьями не видишь леса! — вспомнила она еще одну подходящую пословицу. — Это потому, что всюду суешь свой нос... Ну, то есть слишком близко суешь.

Что, как она утверждала, было довольно опасной затеей, потому что «кому-то так однажды нос оторвали».

— Начнем с самого простого, — продолжала Мира, заложив руки за спину. — Я сейчас беру монетку и подбрасываю ее. Что выйдет, орел или решка?

Дан опешил:

— А я откуда знаю?

— Дурак, — рассердилась девушка. — Ну ты хоть попробуй представить.

Дан подумал, вертя в руках скользкую от грязи картошину:

— Ну, смотря какая монетка... И сколько раз обернется в воздухе... — тут он понял, что и этих знаний ему бы явно не хватило, и возмутился. — Да что за идиотский вопрос!

Мира укоризненно покачала головой:

— Как есть дурак. Конечно, орел!

— Ага. И почему?

Какое-то время девушка молчала, хлопая длинными ресницами. Кажется, с таким вопросом она в своей жизни пока что не сталкивалась. Потом уголки ее бровей дрогнули:

— Да потому. Ты вокруг-то посмотри!

Дан сполоснул нож в воде и снова принялся за работу, мрачно протянув:

— Хорош учитель!

Мира сверкнула глазами и стремглав выбежала из кухни. Спустя несколько минут она вернулась, держа в руках истрепанную, наполовину истлевшую книгу без обложки.

— Видишь? — она ткнула ему в лицо желтые пахучие страницы. — Книга древняя. Ей лет триста!

Дан не стал спрашивать, почему именно триста, но согласно кивнул — как минимум потому, что новых книг не существовало вовсе. Мира открыла первую попавшуюся страницу и стала с трудом читать, то и дело останавливаясь и беззвучно шевеля губами:

— Вот хотя бы... «Много сока у березы — к дождливой весне»! «Если снег метет — хлеб уродится»... Или вот — «гуси высоко летят — много воды будет»!

Она яростно хлопнула ветхими страницами по столу и победно спросила:

— Ну, что скажешь? Объясняй, почему!

Дан замялся:

— Ну, это же народные приметы... Ничего удивительного. Люди подмечали всякое, хоть и объяснить тогда не могли. Очевидной связи не было, но все это научно обосновано...

Тут он вдруг умолк, прервав себя на полуслове. Ах вот что она имеет в виду... Мира удовлетворенно раскинулась на стуле и принялась великодушно объяснять.

Если Дан хоть сколько-нибудь правильно ее понял, то выходило, что Мира мыслила исключительно широкими мазками — размытыми образами и неопределенными концепциями. Она не обращала внимания на отдельные предметы и явления; очень уж те были ненадежными, неустойчивыми — черт знает, чего учудят по случаю. Совсем другое дело, если объединить их в систему — тут уж они никуда не денутся, зажатые друг дружкой.

— Тогда остается просто найти общую для всех точку пересечения — к примеру, летящих высоко гусей — и она расскажет обо всем сразу! О надвигающихся циклонах, о воздушных потоках и, как следствие, о предстоящих осадках... Но гуси — это ерунда! Настоящие точки притяжения — совсем другое дело. Это не одно событие, это скорее как состояние... Или переплетение. Поэтому я и называю их «узлами причинности»!

Дану название показалось нелепым, но он промолчал — во-первых, потому что было бы попросту стыдно встревать, а еще потому что девушка как раз затронула очередную интересную ему тему.

— Так же, кстати, работают и шкатулки Мэй Роуна. Ну то есть не так же, а наоборот. Он не просто ищет узел причинности, чтобы понять состояние системы — он на него давит.

— Давит? — не понял Дан.

— Ну да. Совсем легонько. Газ там какой выпустит, звук издаст или радиоволну... Понимаешь, это такое очень хрупкое место. Чуть-чуть сдвинешь — и все пойдет по-другому.

— Ааа... — разочарованно протянул Дан. — Про такое я слышал. Эффект бабочки, или как там его... Но это же ерунда получается. Даже если и знать, куда давить, то все равно не станется, как загадается.

— Да ну? — Мира снисходительно усмехнулась.

— Да, — уверенно подтвердил Дан, — потому что для этого нужно знать все. Буквально все — каждый атом во Вселенной.

Мира всплеснула руками:

— Да ты вообще не слушаешь! И не веришь мне! Конечно, ничего не выйдет, если думать, как ты!

Она так разозлилась, что схватила нож и принялась молча чистить картошку. Какое-то время в кухне стояла тишина, прерываемая редким бульканьем из кастрюли. Дан усердно думал и вроде бы даже начинал потихоньку понимать — если в ее «узлах причинности» действительно хранились сжатые донельзя знания, то объем необходимых вычислений действительно снижался... Но все равно недостаточно! Правда, если учесть, что они с Роуном мыслили таким образом с самого раннего детства... Дан тихо спросил:

— А ты умеешь... делать шкатулки?

— Сделать и дурак сможет, — пробурчала Мира. — Их еще нужно рассчитать.

— Ну а рассчитывать умеешь?

— Нет, — девушка утерла лоб рукавом и продолжила уже доброжелательнее: — Хочу, но не могу. Вернее, хочу и не хочу.

Дан не понял, и Мира вздохнула, отвечая на его немой вопрос:

— Потому что я не хочу стать такой, как Мэй Роун.

Они потом еще часто говорили об этом. Мира тщетно старалась объяснить ему законы дикого поля вновь и вновь — выдумывала пространные нескладные теории, водила на полевые эксперименты, вспоминала многочисленные истории своего детства; наконец, заставляла просто поверить... Дан отважно бродил с ней по необузданной, брызжущей шальной силой степи, с удовольствием слушал ее чудные байки и безоговорочно верил. Конечно, ничего он так и не понял, и ничему не научился — но это было неважно.

А еще он забывал. С каждым днем утекали сквозь пальцы воспоминания, навеянные чудесной шкатулкой Мэй Роуна. Забылась и запертая на два замка дверь в спальню, и сырая темнота подвала; затихли мягкие пассажи чернолакового пианино и звон битых бутылок за окном; растворилась в серой дымке статная фигура Игоря Ивановича. Почему-то до последнего держался в голове смутный образ соседа-алкоголика, но и тот сгинул, презрительно сплюнув на прощание. И вместе со всем этим забывался постепенно и язык — их общий с Мирой язык.

Но и это тоже было неважно. Пусть он не сможет нормально общаться с ней, пусть никогда не станет полноценной частью дикого поля. Дан хотел только одного — чтобы эти дни продолжались вечно.

Но ничего вечного не бывает — все закончилось резко, в один день. Он еще даже проснуться толком не успел, а сразу почувствовал, как его медленно, но неумолимо тянет в воронку катастроф. Чувство было настолько осязаемое, что Дан даже не пробовал от него отмахнуться — и принялся готовиться держать удар. Мира когда-то объясняла ему, что неудачи редко приходят поодиночке... «Беда не приходит одна» — вот как она тогда сказала.

И вот началось — небо, еще только что такое беззаботно-голубое, вдруг затянуло тучами. Черная стена перла со стороны воды — непроницаемая, глупая и жестокая. Дан оборвал себя на полуслове и остановился: он как раз подробно описывал их с товарищами злоключения по пути к ЮЦДКС. Он с сомнением покосился на Миру — может, экскурсию пора заканчивать? Все-таки стена, соткавшись будто бы из ничего, застала их прямо в открытом поле — таких маленьких и беззащитных.

Но девушка совсем не боялась; смотрела на приближающийся фронт скорее раздосадованно. Вдруг зловеще притихшую равнину разрезал пронзительный звонкий лай. Дан аж подпрыгнул — он еще ни разу не слышал, чтобы Мока подавала голос. А ведь Мира еще уверяла, что собака умеет говорить...

Переглянувшись, они двинулись к Моке — та, как обычно, плелась где-то сзади, выбирая для своего маршрута исключительно непролазные заросли. Вот и сейчас она зачем-то забралась в самую глубь монолитной стены колючего терна — и все продолжала жалобно оттуда голосить. Снедаемый дурным предчувствием, Дан сжал зубы и полез вперед, прямо сквозь шершавые хлесткие ветки.

Он прошел лишь половину пути, но уже все увидел и все понял. И все же он упрямо продолжал ломиться вперед, размазывая кровь по расцарапанной щеке.

На небольшой полянке за стеной зарослей лежало человеческое тело. Неподвижное, серое и как бы игрушечное. Удивительным образом оно будто сливалось с поляной; было ее неотъемлемой частью. Подойдя ближе, Дан понял, почему ему так казалось — прямо сквозь спутанные черные волосы, сквозь грубую полуистлевшую одежду прорастала густая молодая осока.

Это была молодая девушка. Ее тело совсем не тронуло разложение, и можно было бы подумать, что она просто спит, если бы не серая землистая кожа и совершенно бесцветные, прозрачные глаза. Глаза эти смотрели в небо равнодушно и как-то даже слегка презрительно. От этого взгляда хотелось тут же отвернуться, но Дан никак не мог себя заставить это сделать. Он много раз в жизни видел трупы, в том числе и утопленников — такие, в которых при всем желании невозможно было найти ничего человеческого... Но вот теперь почему-то окаменел.

Тут в его поле зрения вдруг появилась Мира — она присела на корточки и принялась энергично махать рукой перед пустыми глазами мертвой девушки. Она все махала и махала; иногда щелкала пальцами и хлопала в ладоши. Наконец Дан не выдержал и воскликнул:

— Ты что делаешь? Она же... мертвая!

Мира обернулась и уставилась на него с наивным детским недоумением.

— Ну и что с того?

У Дана по спине побежали мурашки. Ему вдруг пришло в голову, что Мира могла попросту не знать, что такое смерть, — и он даже зажмурился, прогоняя эту мысль. А когда снова их открыл, она уже стояла, подперев бока руками, и старательно морщила лоб.

— Да, — пробормотала она растерянно, — мертвая! Ну как хочет.

— Что ты такое говоришь... — задохнулся было Дан, но так и не смог отыскать подходящих слов в своем оскудевшем лексиконе.

— Она мертвая, потому что не хочет жить, — уверенно заявила Мира. — Ну что, пойдем?

Дан пропустил ее слова мимо ушей и усилием воли заставил себя подойти ближе к телу.

— Она наша, — наконец тихо проговорил он, указывая на одежду. — Видишь? Это... нитчатка. Она из Центра.

Мира вздрогнула и медленно повторила:

— Центра...

На какое-то время над поляной повисла тишина. Лишь изредка ее нарушало далекое утробное рычание — так подбадривал сам себя грозовой вал, медленно приближавшийся к полю. Неожиданно Мира спросила, тщательно выговаривая слова:

— А что такое предел... Гутта?

Дан, погруженный в свои мысли, принялся рассеянно объяснять, мешая в кучу все известные ему языки:

— Предел Гутта? Ну, это область относительной стабильности случая. В ней и живут люди, в ней находится Центр... Он потому Центром и называется. Это место, максимально удаленное от любой суши со всех сторон — оно постоянно меняет свои границы, и...

Тут он наконец вскинулся и уставился на Миру в упор:

— Ты... откуда такое знаешь?

Мира отвернулась и задумчиво уставилась на черную стену, в которой теперь поблескивали какие-то тонкие желтые жилы — словно золото в скальной породе.

— Мне снился сон. И там был город на воде...

Она замолчала, потом как-то странно посмотрела на Дана и вдруг схватила его за руку. Тот не успел даже опомниться, а она уже бегом ринулась прочь — туда, где на фоне бурого вечернего неба высилась громада гигантского радиотелескопа.

Пахло пылью. Сухой, мелкой каменной пылью — так пахла темнота и трещавшее под ногами стекло. А еще травами — так пахли волосы Миры. Она была где-то тут, рядом — крепко держала за руку и все вела куда-то вверх, уверенно лавируя в кромешной тьме. Дан едва успевал уворачиваться от неожиданно выныривающих из мрака бетонных глыб да перепрыгивать бездонные черные ямы. В такие моменты он боялся только одного — как бы не выпустить маленькой, скользкой от пота ладошки Миры и не остаться здесь в одиночестве.

В другой руке — сухой и холодной — он крепко сжимал скомканный лист бумаги. На нем крупным каллиграфическим почерком Кира было выведено несколько коротких предложений. Это было их прощание — отстраненное, холодное и бескомпромиссное. Дан закрыл бесполезные теперь глаза и стиснул зубы. Как же все это не вовремя!

Позади остался просторный, отдающийся гулким эхом зал, мелькнул очередной тесный коридор — и вот наконец впереди забрезжил тусклый серый свет, едва пробивающийся между ступенями крутой винтовой лестницы. Ступени скрипели под их ногами, катились вниз мелкие камешки, беззвучно падая в мягкую пыль; у Дана начала уже кружиться голова, но лестнице все не было конца. Тогда он не выдержал, посмотрел вверх — и тут же увидел звезды, кружившие в неспешном вальсе.

В два огромных прыжка, рискуя покатиться кубарем обратно, Дан преодолел последние ступени и вперился взглядом в горизонт — туда, где на высоком гребне волны должны были испуганно жаться друг к дружке бледные огни гуляй-города.

Но там ничего не было — одна лишь маслянистая водная гладь. Даже бури не было — она уже давно скатилась с многокилометрового гребня и навалилась на землю; врезавшись в берег, теперь быстро расползалась по всему полю.

— Там ничего нет, — глухо проговорил Дан, бессмысленно уставившись в горизонт.

Мира — он чувствовал, она была рядом — ничего не ответила и тихонько коснулась его рукава. Какое-то время они молчали, а потом Дан собрался с силами и спросил:

— Они все умерли? Скажи как есть.

Он вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. И правда ему была нужна только для того, чтобы поставить наконец жирную точку; изгнать прошлое из памяти и просто жить дальше. Но Мира молчала.

— Скажи, — Дан повысил голос, — что никто не спасся.

Он коротко на нее взглянул — девушка уже уселась на поручень, ограждавший мостик, и медленно болтала ногами. Ни на горизонт, ни на разливающуюся по полю бурю она даже не смотрела. Наконец она подняла голову и огрызнулась:

— Я не знаю! Я не знаю всего на свете!

Вот оно как, — тоскливо подумал Дан. Не выйдет, получается, просто жить дальше. И только он это подумал, как из темного пятна лестничной клетки вдруг донесся спокойный мягкий голос:

— Почему не спасся? Много кто спасся.

Дан резко обернулся, пытаясь отыскать в полумраке призрачный силуэт Мэй Роуна.

— Прямо как ты, — продолжал между тем голос, отвечая на его беззвучный вопрос.— Сели в лодки да и приплыли.

— В такую бурю?

— Почему же в бурю? — голос Мэй Роуна был до издевательства терпелив. — Буря как раз из-за того началась, что приплыли.

Дан схватился за какое-то ржавое зазубренное ребро и осторожно посмотрел вниз.

Там уже все кипело, бурлило; жило своей нездоровой нервной жизнью. Вязкий черный воздух пронизывали тысячи золотых прожилок — то и дело они будто прорывались, и тогда тьма на время озарялась мутным сполохом оранжевого пламени. Иногда буря будто бы исчезала на несколько секунд, и тогда по оголенной беззащитной земле молниеносно разбегалась паутина тончайших, как волос, нитей электрических разрядов. После этого ураган продолжал с новой силой — скручивал воздух в плотные непроницаемые столбы; легко, будто играючи, жонглировал вырванными с корнем деревьями.

Он уже полностью поглотил собой ЮЦДКС, но так и не посмел коснуться черной громады телескопа — вокруг стояла такая мертвая тишина, что Дан отчетливо слышал тихое сопение Миры. В этой тишине он мог говорить сколь угодно тихо, хоть бы даже и беззвучно — и все равно был бы услышан и понят. Он отвел глаза от разверзшейся под ним геенны и пробормотал, едва шевеля губами:

— Ты можешь им... кому-нибудь... помочь?

Какое-то время Мэй Роун молчал. Затем, словно бы приняв некое решение, усмехнулся:

— Нет. Я не могу всего на свете.

Дан, конечно же, ему не поверил, но спорить не было сил. В конце концов, а что толку? Что он может с ними сделать? Посадить всех в гараж и кормить картошкой до конца их дней. С фальшивой жизнерадостностью, не замечая их серости, рассказывать, как им повезло в жизни. И обязательно при этом похлопывать по плечу! Да вот только не поверят они, сбегут обратно, оставив на прощание коротенькую презрительную писульку...

И вдруг в звенящей тишине послышался голос Миры.

— Ну-ну, — мягко проговорила она, — ты же все-таки попробуешь!

Дан ошарашенно оглянулся на нее:

— Попробую что?

— Заставить их поверить!

— Да во что? — Дан совсем ее не понимал и оттого вдруг разозлился. — Что им может помочь?

— Ничего, — Мира говорила кротко и спокойно — как-то совсем по-взрослому, — но ты же попробуешь.

Она коротко взглянула на лестницу, и только теперь Дан заметил там Мэй Роуна — тот сидел на ступенях; непривычно прямой, как палка, и оттого еще более длинный. Не оборачиваясь, он медленно кивнул.

Тогда Мира встала и протянула Дану руку. Он растерянно поднялся, и она повела его вперед по хлипкому мостику, ласково шепча на ходу:

— Я всего не знаю. — Она широко улыбалась. — Но знаю, что, когда ты вернешься, я обязательно исполню свое обещание. Ты же помнишь? Хрустальные горы, текущие вспять реки, говорящие леса...

Они остановились у края пропасти и какое-то время просто стояли, не думая ни о чем. А потом Мира тихонько шепнула:

— Сейчас!

И Дан шагнул вперед.