Глава вторая

В старой мастерской, которая когда-то была лишь скучной пристройкой к главному админкорпусу ЮЦДКС, происходило что-то странное. Из ее сумрачных глубин то и дело доносился стук молотка, взвизги пилы, а иногда еще и непонятное квакающее треньканье. Такое гнусавое и жалобное, что толстая рыжая собака, до тех пор мужественно терпевшая шум, наконец не выдержала; понуро поджала хвост и торопливо затрусила домой — к старому домику на колесах, который когда-то назывался «бытовкой».

Но это она поспешила — потому что Ми Ра наконец-то справилась. Сама, без помощи Мэй Роуна — тут уже было дело принципа. Девушка откинулась на спинку стула и скосила слипающиеся глаза на матрас в углу. Она прямо там и ночевала — ведь нужно было успеть сделать все по памяти, пока воспоминания не потускнели, не развеялись по ветру... Да хотя что уж там юлить — ей просто было невтерпеж. Вот и сейчас, когда все наконец было готово, сонливость сняло как рукой; она вскочила, протянула руки к своему творению... Эх, сюда бы публику!

И вдруг вспомнила про Данила. Сначала даже рассердилась, чего он до сих пор не пришел — и только потом до нее дошло. Никуда он не мог прийти. Ему-то и из гаража вряд ли удалось выбраться!

Ми Ра бросила последний жадный взгляд на стол и опрометью бросилась к двери. Ох, сколько же это он ее ждал?

***

Так прошло два дня. Первый еще можно было перетерпеть — Дан верил, что вот-вот заскрипят проржавевшие петли ворот и в проеме покажется Мира; она возьмет его за руку, проведет его через площадь, а он все будет спрашивать, спрашивать... В тот же вечер он снова попробовал переехать из темного гаража в пристройку, к товарищам — но стоило ему лишь появиться рядом, как те тут же переставали шушукаться и тщательно избегали его взгляда. Дан пробовал поговорить с ними — нормально, по-человечески. Они отвечали односложно и неохотно, всякий раз находя причины прекратить диалог. А Кир — так тот и вовсе внятно ни разу ничего не сказал; знай только бубнил себе под нос, уперев глаза в землю. Дан не мог этого понять, но... если уж совсем честно — не особо-то и старался.

Что же, заставлять их, в конце концов? Они даже есть сначала отказывались — сдались лишь тогда, когда сами увидели, как Дан отужинал клубникой. И только после этого спустя какое-то время он заметил, что гора плодов на столе заметно поредела.

А вот на следующий день, когда Мира так и не появилась, стало уже по-настоящему обидно. Да он же просто в тюрьме! Что это за жизнь такая? Четыре темных угла, несколько неглубоких ям, сплющенный матрас да ржавые ворота. Уж лучше бы они с Кацом и Киром просто шли дальше по полю — вперед; туда, где еще хоть что-нибудь могло произойти...

Дан распалялся все пуще, нарезая широким шагом круги по гаражу. В порыве отчаяния он вдруг подошел к воротам и резко рванул створку на себя...

В гараж с шумом ворвалась весна — и сразу же стало стыдно. Как выяснилось, все это время все вокруг просто смеялись над ним. В шелесте листвы, в поскрипывании могучих тополей, даже в тихом шуршании травы — везде слышалась беззлобная снисходительная усмешка. Дан и сам вдруг не выдержал и рассмеялся. Тут же дал себе зарок — никогда и ни на кого больше не обижаться. Потому что в диком поле так попросту не заведено.

Прямо перед Даном — буквально в нескольких шагах — щерилась острыми кольями арматуры вздыбившаяся площадь. Как и в прошлый раз, он не знал, как и куда ему идти — но теперь он знал зачем, и этого было достаточно. Что это вообще за вопросы такие? Куда-куда — к своей цели. Как? Прямиком, по самому короткому пути. Дан не раздумывая шагнул на серую потрескавшуюся плиту.

На секунду стало тихо — это густая трава, кроны тополей и теплый майский ветерок затаились, наблюдая за одинокой фигуркой, уверенно идущей по пустому бетонному полю. Но вот он дошел уже до середины — и все наконец облегченно выдохнули.

Первую половину пути бетон тихо, угрожающе поскрипывал — но Дан просто запретил себе думать об этом. Чтобы отвлечься, он вспомнил давнюю забаву из детства — идти так, чтобы не наступать на трещины. Он принялся неловко перепрыгивать их — ускорял шаг, останавливался, балансировал на носках... Он так увлекся, что и не заметил, как подозрительный скрип тут же куда-то делся. А еще не заметил, как из-за колонны, поддерживающей галерею, вдруг вышел человек и направился в его сторону.

Дан как раз совершал особенно эффектный прыжок через всю плиту, как вдруг лицом к лицу столкнулся с незнакомцем. И откуда он только взялся! Как черт из табакерки... Это вроде был тот самый незнакомец из кресла — хотя теперь, при свете дня, не было в нем ничего таинственного. Более того — выглядел он, говоря прямо, нелепо. Его домашний длиннополый халат, казалось, весь состоял из одних сплошных заплат; не лучше выглядели и его резиновые тапочки на босу ногу. Можно было бы даже назвать его смешным — если бы не жуткое полотнище на голове да неправдоподобно высокий рост.

Незнакомец как ни в чем не бывало прошел мимо Дана, застывшего в нелепой позе. Дан не посмел его окликнуть — и стоял тихо, ожидая, когда тот уйдет. Но незнакомец вдруг обернулся, посмотрел, как показалось, прямо ему в глаза и рассеянно кивнул на ходу. Дан смущенно кивнул в ответ и быстро зашагал в противоположную сторону, чувствуя себя последним глупцом. Ну конечно, тот все видел! На что он вообще рассчитывал... Напоследок Дан обернулся — и заметил, как незнакомец переходит развороченную площадь, с завидной сноровкой перепрыгивая трещины.

Спустя несколько минут блужданий Дан вдруг понял, что неожиданная встреча полностью расстроила его внутренний компас и теперь он не имеет ни малейшего понятия, где вообще находится. Отчего-то казалось, что идти дальше некуда и незачем.

И тут за его спиной послышалось уже хорошо знакомое цоканье. Дан обернулся — и, действительно, увидел собаку, деловито перебегавшую дорогу. И только тут он наконец вспомнил, где и когда он ее уже видел.

— Персик! — радостно окликнул Дан, садясь на корточки.

Собака обреченно остановилась, обернулась и тяжело вздохнула. Поняла, что теперь ей придется возвращаться в мастерскую.

Лучи заходящего за горизонт солнца мягко освещали просторный зал с высокими, во всю стену, окнами — поблескивали багровыми зайчиками в стеклянных бутылочках, колбах и пробирках; спотыкались о разбросанные тут и там диковинные приборы и механизмы; увязали в густых клубах чайного пара. Иногда они путались в растрепанных волосах Миры, и те вдруг вспыхивали золотым сиянием. Тогда в зале становилось совсем уж светло.

Сначала, когда Дан только узнал, что Мира попросту забыла о нем, увлекшись созданием самодельной гитары, — он чуть было снова не обиделся, но вовремя вспомнил про свой зарок. Тогда он попробовал рассердиться, но тоже не смог — стоило ему лишь глянуть на ее поделку, как губы непроизвольно расплылись в улыбке. Да и все равно не вышло бы у него ничего — ведь девчушка тараторила как заведенная, на ходу вспоминая все свои музыкальные премудрости, и не давала ему вставить ни слова.

А потом она наконец-то уселась играть. Дан был готов ставить что угодно на то, что эта коробка с узким, как палка, грифом, тремя матерчатыми струнами и огромными колками не издаст ни звука. И, как и всегда, ошибся. Поначалу очень неуверенно и тихо, а затем все более и более звучно из диковинной гитары забили толчками резкие приглушенные звуки; одиночные и редкие, спустя какое-то время они заструились яркой ритмичной мелодией, эхом разносившейся под высокими индустриальными сводами.

Дан слушал и слушал, забыв про остывающий в чашке чай — и не думал ни о чем. Ему больше не хотелось задавать никаких вопросов — и даже тех, которые он так тщательно продумывал, томясь в заточении гаража. Он хотел только одного — чтобы концерт никогда не заканчивался.

Но вот мелодия пошла на спад, удары вновь стали редкими и приглушенными. Наконец в зале повисла тишина, и Дан зааплодировал. В ответ Мира широко зевнула и пробормотала что-то раздосадованно — кажется, теперь ей нужно было пианино. После чего направилась к двери, а Дан двинулся следом, собираясь с духом — ведь ему предстоял обратный путь через темноту. Около проема Мира остановилась и вдруг подозрительно сощурилась, глядя на него.

— А ты это куда собрался, на ночь глядя? Герой... — она хмыкнула, махнув рукой куда-то в угол. — Здесь спи, на матрасе. Пока время есть... Потому что завтра разбужу ни свет ни заря!

Но наутро его так никто и не разбудил. Дан очень хотел, чтобы его разбудили, и, когда проснулся, еще долго лежал без движения — ждал. Но вот солнечный зайчик, пробравшийся в зал через видавшую виды крышу, наконец дополз до его лица — и спектакль пришлось прекращать. Дан встал, с сожалением стряхивая с тела приятную теплую дремоту, и принялся осторожно бродить по залу в ожидании Миры. Чего здесь только не было! Стеллажи и полки, столы и даже стулья ломились от бесчисленного хлама — причем подчас такого, какого Дан не встречал до сих пор ни в одной из своих жизней. Поэтому он все время был начеку — мало ли откуда Мира все это натащила! Но это еще что — стоило ему лишь заглянуть в проем, ведущий куда-то в полутьму смежного зала, как он тут же инстинктивно отпрыгнул назад. Немного помешкав, он все же заглянул обратно, подталкиваемый любопытством.

И точно — прямо в нескольких шагах от порога в темноту уходила спокойная зеленоватая водная гладь. Из единственного окна под самой крышей в воду падал квадрат золотистого света; ныряя, он преломлялся, превращаясь в диковинную геометрическую фигуру изумрудного цвета. Какое-то время Дан стоял, не в силах отвести от нее взгляда. Это была совсем не та вода, к которой он привык. Эта сильно пахла йодом и какими-то травами, в ней ничего не бурлило и не пузырилось... И вот он сам не заметил, как уже стоял у самого края, ощущая стопой острую кромку керамической плитки. Дан зажмурился, зажал одной рукой нос, другой — рот... и шагнул вперед.

Ласковый майский ветерок и совсем не майское жаркое солнце уже почти высушили всю его одежду, а он никак не мог отдышаться и унять отчаянное биение сердца. Нет, вода оказалась очень даже ничего — свежая, прохладная и совершенно безвредная. Но как только он коснулся ее поверхности — такой обманчиво спокойной и мирной — тело тут же камнем пошло на дно; казалось, что какое-то чудовище схватило его за пятки и с силой потянуло вниз, в темноту. Только теперь, сидя на сухой теплой земле, он вспомнил, что плавать вообще-то не так-то просто — этому еще только предстояло научиться. Хорошо хоть под руку сразу подвернулась железная труба лестницы — а то так бы там и остался.

Зато теперь он чувствовал себя чистым — непривычно чистым. Кожа лоснилась и приятно пахла травами, волосы, высыхая, приобрели неожиданную густоту. Еще бы — никогда в жизни он еще не погружался в чистую воду с головой!

Прямо от выхода из мастерской, как ее называла Мира, тянулась хорошо протоптанная в густой траве тропинка — немного виляя, она упиралась в небольшой, едва различимый среди зелени вагончик. Недолго думая, Дан направился прямо к нему, с опаской огибая странно позвякивающие остроугольными листьями кусты. Дверь обнаружилась с обратной стороны — он поднялся к ней по импровизированной лесенке из бревен и осторожно потянул ручку на себя.

Первым делом он увидел Моку — все-таки ее звали именно так — свернувшуюся клубочком в бесформенном кресле у входа. Собака дернула ухом, но здороваться поленилась — лишь поглубже уткнула мокрый нос в густую рыжую шерсть. Дан скользнул взглядом по заваленным одеждой стульям, вазе с так хорошо знакомыми ему черными цветами, едва-едва балансирующей на кромке стола гитаре... и вдруг заметил Миру. А вернее — прядь ее волос, беззаботно выбившуюся из-под сумбурного вороха простыней.

Дан смутился. И что ему теперь делать? Будить? Ох и неловко же выйдет... Но тут вдруг странные громоздкие часы, занимавшие чуть ли не четверть стола, неожиданно перестали отбивать свой скучный ритм; стрелка замерла на отметке в одиннадцать часов. За спиной послышался суетливый шорох — и Дан едва успел заметить рыжий пушистый хвост, торопливо скрывшийся за дверью.

В ту же секунду его будто вывернуло наизнанку — казалось, что его столкнули в пропасть, и он теперь летит с бешеной скоростью навстречу неумолимо приближающейся земле. Тело швыряло из стороны в сторону, в лицо бил яростный ветер... Сам не помня как, Дан стремглав бросился вон, кубарем скатившись по бревенчатым ступеням. Его только-только высохшая одежда снова была мокрой от холодного пота; в ушах гулко стучала кровь, отчего они горели огнем.

— Доброе утро, — пробурчал откуда-то сверху недовольный сонный голос Миры. — Что же ты это не спишь... Ну заходи!

Дан приподнялся на локтях и вытаращил на нее глаза:

— Что это только что было?

— Что? А... будильник? Я просто сплю крепко — а так сразу просыпаюсь. Это Мэй Роун мне его собрал. Здорово, да?

Дан откинулся на спину, с головой нырнув в пахучую траву, и хрипло рассмеялся.

Девушка собралась удивительно быстро. Не прошло и получаса — и вот она уже стояла перед Даном, держа в руках два здоровенных рюкзака грубой материи. Он же, все это время смиренно просидевший на стуле, наконец не вытерпел и спросил, указывая на вазу с иссиня-черными жирными бутонами:

— Можно понюхать?

Мира даже удивилась:

— А зачем? — подняла брови, заморгала слипающимися со сна глазами. — Они же мои. Ну, если хочешь...

И оказалась права — цветы не пахли совершенно ничем. Дан почему-то расстроился. Мира же тряхнула головой, словно прогоняя от себя его странные вопросы, и протянула ему один из рюкзаков.

— Ну что, готов?

К этому моменту Дан уже был готов на все что угодно. Даже нести оба рюкзака.

Едва различимая в густой зелени тропинка все вела и вела их прочь от комплекса ЮЦДКС — туда, где за высокой земляной насыпью рыжие волны яростно налетали на забор шуршащего очерета. Но ни насыпи, ни самого поля на горизонте видно не было — там сгущалась мутная завеса созревающей грозы. Мира все это время шла молча, понурив голову — и лишь изредка приостанавливалась, поднимая глаза на угрожающую тучу, что-то там прикидывала себе в уме — и продолжала упорно идти вперед. Дан, к тому времени груженый уже двумя рюкзаками, следовал за ней, стараясь на всякий случай ступать шаг в шаг. И с расспросами не лез — чтобы не отвлекать от опасной дороги. Шествие замыкала Мока, которая неохотно плелась где-то далеко позади.

Они уже подошли вплотную к грозовому фронту, когда Мира вдруг замерла, вскинулась, — будто гончая, почуявшая добычу. Ее глаза заблестели, и из серых вновь сделались голубыми; она быстро осматривала поле, небо, землю под ногами — точно что-то искала. Дан, вместо того, чтобы тоже насторожиться, вдруг ни с того ни с сего подумал, что всю дорогу Мира молчала не из осторожности — а просто потому, что до конца еще не проснулась.

Теперь же она не теряла ни секунды — торопливо села на землю, подогнув под себя ноги; откуда ни возьмись в руках у нее вдруг появилась небольшая деревянная коробочка. Она с силой встряхнула ее, и тут же послышался звонкий треск — такой родной и привычный Дану. Он с любопытством наклонился — и точно, это были игральные кости. Но совсем не такие, к которым он привык — эти были в форме кубиков, и на каждом помимо привычных цифр были нацарапаны какие-то неизвестные ему буквы и символы. А еще их было много — несколько десятков.

Кубики, вместо того, чтобы рассыпаться и тут же затеряться в примятой траве, вдруг притянулись друг к дружке и вытянулись длинной змейкой, образовав собой какое-то длинное нечитаемое предложение. Мира бегло скользнула по нему взглядом, сердито нахмурилась и подняла лицо к Дану:

— Не успеваем. Это из-за тебя!

Она его не обвиняла, просто констатировала факт. Поспешно собрав кости обратно в коробку, она встала и отряхнулась, глядя куда-то вглубь грозовой тучи. Наконец беззаботно махнула рукой:

— Ладно, попробуем!

После чего схватила Дана за рукав и резко рванулась вперед.

Ураган начался моментально, без предупреждения — казалось, что они просто вбежали в него, преодолев незримую, но четкую границу. Шквальный ветер навалился изо всех сил, стараясь сбить с ног; вокруг в бешеном вихре закружились вывороченные с корнем степные растения. И чем дальше они шли, тем яростнее наваливались порывы ветра, тем мрачнее сгущались грозовые сумерки.

И вдруг ураган утих, и в неожиданно проступившей тишине послышался мерный уютный стук. Дан на секунду замешкался, перебирая воспоминания, и все никак не мог найти нужное. Почему этот звук такой знакомый и, главное — такой приятный? И тогда от туманной серой дымки впереди отделилась огромная, еще более серая тень — она надвигалась медленно и неумолимо; ритмичный перестук отдавался в ногах мощными толчками. И прежде чем Дан успел что-то сообразить, из-под его ног к приближающемуся монстру метнулась пронзительная рыжая молния. Собака грациозно изогнулась, прыгнула — и исчезла, поглощенная пепельной громадиной. Спустя несколько секунд та наконец поравнялась с ними, и Дан разглядел тяжелые железные колеса, ржавый потрескавшийся борт и зияющий чернотой проем с небольшой лесенкой под ним. Мира ловко вскочила на нее и помахала рукой — а Дан так и остался стоять, растерявшись окончательно. И только когда в памяти наконец всплыло подходящее слово «вагон» — только тогда он очнулся и инстинктивно бросился вслед, на ходу забрасывая внутрь оба своих рюкзака.

***

Ми Ра нетерпеливо подкинула в топку пучок сырых веток и захлопнула крышку. Пузатый водонагревательный титан фыркнул, но стерпел — затрещал, брезгливо переваривая сомнительное топливо. Стоять без дела в темноте было скучно, но и возвращаться не особо хотелось — потому что Данила, как и ожидалось, прорвало. Он и так молодец, долго держался — но тут наконец не выдержал и засыпал ее вопросами — как на подбор, глупыми и бесполезными.

Данил морщил лоб, тщательно вдумывался в ее слова, и оттого выходило только хуже — скажем, на одно объяснение принципа работы поезда ушло не меньше десяти минут. Да она бы и не против — сидеть вот так в мерно покачивающемся вагоне, смотреть на его смешное растерянное лицо и, наконец, говорить, говорить! Но Ми Ра боялась. Боялась говорить с ним, смотреть на него, думать о нем... Потому что одно неловкое движение, один мимолетный взгляд в неправильный момент в неправильном месте — и перед ней помимо всякой воли приоткроется ветхая завеса будущего. И, возможно, не их, а именно его будущего. А такого будущего Ми Ра знать не хотела. Но теперь деваться было некуда — Данил жаждал разложить мир по полочкам. По своим нелепым, одному ему ведомым полочкам. Когда-нибудь он отучится от этого — вернее, она сама его научит.

Титан деловито крякнул, прерывая ее рассуждения, и Ми Ра наполнила дымящимся кипятком два высоких стакана. В одном получилось чуть больше, чем в другом, но тут поезд вздрогнул, ее качнуло — и немного чая послушно выплеснулось, восстановив таким образом справедливость.

Войдя в купе — единственное купе в вагоне, в котором до сих пор сохранились мягкие сиденья — Ми Ра сразу поняла, что Данил подготовил для нее какой-то особенно глупый, глобально глупый вопрос. Он с волнением откашлялся и начал:

— Мира, мне нужно знать... Все эти наши воспоминания... Это было на самом деле?

Ми Ра вздохнула. Чего-то такого она и ожидала. Нужно ему, видите ли, знать.

— Да я понятия не имею. Какая разница, что было, — она отхлебнула кипятка, с шумом втянула ртом воздух и добавила: — Или не было. Что это, по-твоему, я такую шкатулку рассчитала, что ли? Это Мэй Роун, вот у него спрашивай.

Да, это она хорошо только что придумала. Можно ведь натравить Данила на Роуна, чтобы снова того разговорить! Но юноша продолжал гнуть свою линию:

— Я просто хочу понять. Если раньше все было по-другому. То есть вот это все, — он неопределенно развел руками, — случилось из-за одного эксперимента?

Ми Ра сначала даже не поняла, что тот имеет в виду:

— Какого эксперимента?

— Ну как... Ты что, забыла? «Каскад»!

На какое-то время в вагоне повисла тишина, а потом Мира вдруг с удивлением поняла, что смеется. Да еще и как — взахлеб, со слезами из глаз и распухшим носом. Никогда она еще так не смеялась. Да и не только так — до этого момента она не смеялась вообще.

— Данил... — пробормотала она ласково, когда наконец снова смогла говорить, — ну что ты такое говоришь... Не мог твой «Каскад» ничего такого натворить. И никто бы не смог по отдельности. Смогли бы только все разом... Все, понимаешь?

Данил, судя по его нахмуренному лбу, совсем ничего не понимал. Тогда Мира вернулась к своей идее:

— Знаешь что? А давай действительно попробуем Мэй Роуна разговорить. Уж он так объяснит, что точно поймешь!

Наконец ураган, то и дело подталкивавший поезд вперед своими бешеными порывами, затих; мир снаружи снова просветлел и стал по-майски приветлив. Какое-то время вагон катился по инерции, но вот вдруг тяжело вздохнул и замер — ровно у края истертого в бетонную крошку перрона для пригородных электропоездов.

Ми Ра, только-только спрыгнувшая на него с лесенки вагона, вдруг замерла на месте. Новое, непривычное чувство вдруг шевельнулось в ней — какая-то неприятная, зудящая в груди пустота. Перед ней были все те же хорошо знакомые руины вокзала, за которыми начинался густой лиственный лес; еще будучи совсем маленькой, она часто бродила в его чаще, подолгу рассматривая старые остовы тяжелой техники и заросшие мхом груды ржавой колючей проволоки. А потом выходила на широкую просеку бывшего проспекта, идущего в центр города...

— Мира... — голос Данила прерывался от едва сдерживаемого волнения. — Пойдем домой?

Девушка рассеянно улыбнулась и вдруг, неожиданно для самой себя, кивнула. Скоро, совсем скоро они все забудут — так почему же не посмотреть в последний раз на то, что осталось от квартиры номер шестьдесят? Той самой, что когда-то располагалась на третьем этаже дряхлого пятиэтажного дома всем знакомой конструкции...