Глава первая

Коробка была все так же пуста, все так же клубился тяжелый ароматный пар, так же щекотал щеку локон Миры. Но вот с Даном все было совсем не так же. Теперь, когда он столько всего вспомнил, соображать стало невыносимо сложно. И хуже всего, что ведь даже не задашь никакого вопроса. Только дернешься, соберешься было что-то спросить — и тут же и сам вспоминаешь. Вспоминаешь блекло, размыто — так, что ничего толком не понятно — кроме того, что вопрос этот глупый донельзя.

Дан, все еще посекундно вздрагивая, почесал щеку, со вздохом уселся на стул и взглянул на Миру. Она сидела неподвижно, глядя куда-то сквозь. Ну, такое у нее часто бывает. Витает в облаках. Как вот недавно, когда им звонил Игорь Иванович...

Стоп.

— Мира... — позвал он почему-то шепотом девушку. — А что мы тут делаем?

Она вздрогнула, рассеянно посмотрела на него и слегка улыбнулась — все так же криво и неумело. Потом не удержалась, прыснула — и уткнулась в чашку с чаем. Ее тут же заволокло густыми клубами пара.

Тут вдруг послышался голос. Тихий, едва сдерживаемый, чтобы не сорваться на крик:

— Что ты сказал?

Дан обернулся, и точно — перед ним стоял Кац. А за ним еще темная фигура — Кир, наверное. Кац же медленно повторил:

— Дан... Что ты только что сказал?

Дан заморгал, и только спустя несколько секунд смог понять смысл сказанного.

— Да погодите вы... — он досадливо отмахнулся. — И без вас тошно.

Кац скрестил руки на груди, а Кир громко сглотнул и отступил от проема. Но Дану и в самом деле было не до этого — он вдруг вспомнил про незнакомца, который все еще был где-то здесь, в густой тени комнаты.

И в самом деле, незнакомец никуда не делся — забрался с ногами в свое кресло и осторожно прихлебывал чай, шипя и сербая. Только теперь Дан заметил, что вся его голова была укрыта большим тяжелым полотнищем, достававшим до плеч. Из-под его краев валил чайный пар.

И так они с Мирой сосредоточенно чаевничали, что Дан не выдержал, да и взял со стола ближайшую к нему дымящуюся чашку. Чай оказался терпким, слегка сладковатым и, действительно, очень горячим. Какое-то время в комнате только и было слышно, как они дуют, шипят и осторожно причмокивают. А потом, несмотря на царивший в его голове кавардак, Дан неожиданно взял и понял, что он тут делает. Чего он так долго искал и за чем он так долго шел. Он наконец понял, что на самом деле ему нужно было спросить с самого начала; с этого можно было начать, этим и закончить. Чтобы ни в коем случае не потерять долгожданную мысль, он выпалил, не мешкая:

— А можно мне здесь остаться?

Человек в кресле замер и прекратил сербать. Он медленно повернул голову к Мире, и та поставила чашку на стол. На секунду из-за пара выглянуло ее лицо. Круглое, розовое от чая и непривычно растерянное. Только тут Дана вдруг прошибло неожиданной догадкой. Ведь он, Дан, был здесь гостем, но Мира... Она же наверняка была здесь всегда. Его не было — а она была. Что же будет, если ему придется уйти?

Незнакомец извлек из-под своей хламиды чашку и равнодушно спросил у него:

— Хочешь?

— Хочу, — едва прохрипел Дан, не в силах вдохнуть воздуха.

Еще немного — и он бы начал задыхаться, но незнакомец лишь беспечно пожал плечами:

— Ну хорошо...

И продолжил чаепитие как ни в чем не бывало.

Перед глазами поплыло от облегчения; он был бы совсем счастлив, если бы не противная заноза, от которой он все никак не мог избавиться. Какое-то время он колебался; никак не мог решиться побеспокоить незнакомца еще раз. А вдруг тот передумает? Но с занозой в душе тоже ведь жить не получится... Дан допил чай, вдохнул воздуха и спросил, указывая назад, за спину:

— А они... они могут остаться?

На этот раз человек в кресле не думал ни секунды и сразу отрицательно помотал головой. Все так же равнодушно, но при этом так, что желания спорить вообще не возникало. Тогда Дан придвинулся к Мире и прошептал разочарованно:

— Но почему?

Девушка тоже допила чай, шумно, с удовольствием выдохнула и уверенно заявила:

— Да ты что... Они же не поверят.

— Во что?

Мира хмыкнула и поднялась из-за стола.

— Да ни во что! Ну что, пойдем?

Она вдруг как-то странно изогнулась и легонько щелкнула ногтем по столешнице. Не успел Дан удивиться, как от темного угла комнаты вдруг отделилась какая-то тень; послышалось знакомое клацанье, и в освещенном сером прямоугольнике вдруг показалась собака. Самая-самая обыкновенная: рыжая, толстая и неповоротливая, средних размеров и породы. Дан был готов поклясться, что уже видел ее раньше; также он был готов поклясться, что до этого момента собак он видел разве что на картинках. Но думать об этом совсем не хотелось — потому что думать не хотелось вообще. Хотелось просто свернуться калачиком, подложить руку под голову... Дан зевнул.

— Так! — Мира сердито дернула его за рукав, сдерживая ответный зевок. — Давай за мной.

И Дан пошел следом, отчаянно зевая, еле переставляя ноги. Едва хватило сил махнуть рукой товарищам, чтобы те не отставали, да буркнуть что-то невразумительное. Они, кажется, пошли — все так же сторонясь и сохраняя все то же гробовое молчание. Но сейчас Дан был только рад этому.

А человек в кресле тем временем допил свой чай и тут же принялся за оставшиеся чашки. Он заранее знал, что гости не выпьют все — но кто же откажется от лишней чашки чая? Так что он тоже был этому только рад.

Спал Дан долго, бесконечно долго. То и дело он якобы просыпался — вскидывался, бездумно обшаривал комнату взглядом, пытаясь нащупать в ней хоть какой-то образ — но тут же проваливался обратно, в вязкое болото бессмысленных кошмаров. Иногда он просыпался в темноте, иногда — в приглушенном сумеречном свете, а однажды его даже разбудил солнечный зайчик, пробивавшийся откуда-то извне. Казалось, этому не будет конца — но вот вместо очередного кошмара он вдруг угодил в теплую блаженную пустоту — и там уж наконец выспался по-настоящему.

А когда проснулся — тоже по-настоящему, — то сразу же с облегчением вздохнул. Голова его снова работала — мысли спокойно текли по заново проложенным руслам, и ничего больше не стояло у них на пути. Правда, кавардак из воспоминаний никуда не делся — просто теперь Дан не обращал на него никакого внимания. В конце концов, а не все ли равно, что с ним происходило на самом деле, а что нет? Гораздо важнее, что с ним будет теперь.

И стало ему от этой незамысловатой мысли вдруг так хорошо, что измученное долгим путешествием тело разом забыло об усталости; он резко вскочил на ноги и первым делом осмотрел свой новый дом. Хорошее это было помещение — просторное, с высоченными потолками и массивными кирпичными колоннами; имелся у него только один серьезный недостаток: совсем не было окон. Темно, конечно, не было — словно бы в извинение, все стены и даже потолок были испещрены трещинами и дырками самых различных калибров, из которых внутрь лился теплый полуденный свет. «Гараж», — всплыло вдруг откуда-то из глубин кавардака звучное название помещения. «Гараж так гараж», — с готовностью согласился Дан и принялся тщательно его исследовать.

Собственно, ничего интересного в гараже не оказалось: лишь старый сплющенный матрас, на котором он спал, ряд длинных неглубоких ям да огромные железные ворота, которые каким-то чудом держались на истлевших петлях. Дан вдруг вспомнил: именно через эти самые ворота их и привела сюда Мира; она пыхтела и упиралась, навалившись всем своим телом на створку, а ворота насмешливо скрипели в ответ. Тогда он, несмотря на дикую сонливость, еще попытался было помочь, но только получил по рукам.

Дан вдруг нахмурился. А где же сама Мира? А где его товарищи? Сколько же он, наконец, проспал? Он мучительно напряг память — и, действительно, кое-что вспомнил. Прошел в дальний темный угол гаража, нащупал руками дверь в пристройку и толкнул створку.

В глаза тут же ударил яркий свет из настежь распахнутого окна; пахнуло землей, зеленью и чем-то еще, чего Дан так и не смог сразу припомнить. Постепенно из дрожащего марева появились очертания стола без стульев и каких-то высоких стеллажей у стены; там же можно было различить несколько импровизированных кроватей из беспорядочно набросанных на пол досок и уже знакомых сплющенных матрасов.

На одном из матрасов сидел Кац и пристально смотрел на Дана; на другом, отвернувшись к стене, лежал на боку Кир. А Миры нигде видно не было.

— Доброе утро, — просипел Дан, прочистил горло и сразу перешел к делу: — А где Мира?

Кац молчал, все так же мрачно сверля его глазами. Наконец он проговорил очень медленно, четко выговаривая слова:

— Дан, я тебя не понимаю. Говори нормально, пожалуйста.

Раньше Дан обязательно бы заподозрил подвох в такой его вежливости, но теперь лишь мысленно пожал плечами — вежливый так вежливый, тем лучше. Он пожал плечами и повторил свой вопрос — так же медленно и четко. На этот раз Кац вроде бы понял и даже хмыкнул, сделавшись вдруг на секунду самым обычным Кацом:

— Мира... Нет, не знаю. Приходила, принесла вот, — он махнул рукой в сторону стола, — и ушла. А мы отсюда ни ногой.

Весь стол был усыпан плодами и корнеплодами. Здесь было все вперемешку: лук со спелыми красными яблоками, вишни с картошкой в комьях земли, абрикосы, бананы, морковка... Дан невольно прыснул, но тут же снова нахмурился:

— А сколько я все-таки проспал?

Спросил и замер. А вдруг он спал неделю? Или месяц? Или даже хуже того...

— Долго. Сутки, не меньше.

Дан вздохнул с облегчением. Всего-то?

— Ааа... а вы что делали? Тоже спали?

Все это время Кац сидел все так же неподвижно, но тут вдруг демонстративно растянулся на матрасе, продолжая неотрывно следить за Даном, и подтвердил:

— Да. И сейчас вот тоже хочется.

И прикрыл глаза. Но так — не полностью, а лишь слегка. Не мешай, мол.

Стало совершенно ясно, что разговаривать Кац не желает; более того — старательно его сторонится. Еще недавно Дан бы начал допытываться, спорить и злиться — но теперь лишь пожал плечами и вышел из комнаты, не забыв прихватить с собой несколько особенно крупных яблок. Во вновь сгустившейся полутьме гаража он тоже не задержался, а направился прямиком к воротам. Изо всех сил потянул тяжелую створку на себя...

И словно ухнул с головой в воду. В ласковую, сверкающую золотыми лучами теплую ванну солнечного света. После затхлого гаражного полумрака воздух показался уже совсем по-летнему жарким, но Дан был уверен, что на дворе все еще стоял май. Долгий, бесконечно долгий май; он пришел откуда-то с запада, да так и остался здесь навеки, не в силах проститься с просторами дикого поля.

Когда тело как следует прогрелось, выжав из себя последние капли сырости, а солнечные зайчики перед глазами наконец угомонились, приморившись, Дан открыл глаза и осмотрелся.

Тут же скрутило живот, перехватило тугим обручем грудь. Все здесь было ему хорошо знакомо. Слишком хорошо знакомо.

Вот длинная невысокая стена админкорпуса. Осыпался причудливый керамический узор, кое-где обвалилось перекрытие, а все стоит. Даже кишка надземной галереи, соединявшая два соседних корпуса, — и та каким-то чудом держалась на своих ржавых подгибающихся опорах. А вот главная площадь — почему-то совершенно голая, бетонная — ни одной травинки не видно. От нее в разные стороны расходились заросшие кленовым молодняком улицы старого научного городка. И все это накрывала чудовищная тень монстра, победившего время, — гигантского радиотелескопа.

Дан поднял голову, вгляделся в несчетные переборки его монументального скелета — и неожиданно растерялся. В самом деле, а куда он собрался? Не будет же он наобум бродить по всему ЮЦДКС в поисках Миры. Да на один админкорпус уйдет добрых полдня! И самое главное: а нужно ли ее вообще сейчас искать?

Неуверенными мелкими шажками он приблизился к площади. От раскаленных на солнце бетонных плит явственно повеяло жаром, предостерегающе взвился резкий порыв ветра... Но Дан, все еще погруженный в свои рассуждения, не обратил на это внимания и шагнул прямиком на бетонное покрытие.

Плита под его ногой тихонько заскрипела — и вдруг по всему научному городку пронесся жуткий треск рвущегося бетона; яростно завизжала летящая на бешеной скорости щебенка. Один камешек пронесся у самого уха опешившего Дана, еще несколько легко прошили железные ворота гаража, гулко и басовито прозвенел колокольный железный лист, свисающий с верхушки телескопа, — и только тогда все наконец закончилось.

Площади больше не было. Раскаленная на солнце, как гигантская сковородка, она все-таки лопнула, вздыбившись чешуей бетонных плит и ржавыми костями арматуры.

Спустя минуту Дан уже сидел на своем старом сплющенном матрасе в темном углу гаража. Правда, теперь там стало немного светлее — свет с удовольствием лился внутрь через многочисленные свежепробитые отверстия. Он мог бы перетащить матрас в пристройку; там было тепло и светло; там жили его товарищи. Но стоило ему лишь туда заглянуть, как те тут же отвернулись к стене, не проронив ни слова — сделали вид, что не проснулись, не слышали страшного грохота на улице.

Так Дан и оказался совсем один. Не было для него больше ни Центра, где он всегда был лишним, ни Поля, которое так его и не приняло. Не было ни друзей, ни Миры; он даже не мог уйти, как он это обычно делал, — но на этот раз не мог и остаться. И все же это были лишь пустяки — его собственные, никому не интересные беды. Главное же — неужели он все это время ошибался? Ошибался в том, чем жил, бредил, дышал все последние годы? Неужели и вправду ничего больше не произойдет?