Глава одиннадцатая

— Ты что? Куда?

Ветер на время поутих, да и громовые удары, казалось, затаились — с интересом наблюдали за двумя человеческими фигурками, застывшими в нерешительности перед открытыми настежь дверьми своей тюрьмы.

Мира продолжала тянуть упрямо упирающегося Данила за руку. Ох, как же медленно он соображает. Сам же все видел, собственными глазами... Ну как ему такое в двух словах объяснить? Может, придумать какую-то рациональную ерунду? Скажем, что без окон они все равно замерзнут. Или что-то про соседей... Но тут в подворотне через дорогу снова завыл ветер, и она поняла, что времени ни на что «рациональное» уже больше нет. Девушка неожиданно выдернула свою руку и рванулась вперед. Сработало — Данил послушно бросился ей вслед, забыв обо всех своих опасениях.

Смекалка Миры была оценена по достоинству. Небо тут же разразилось яростными аплодисментами, и на какое-то время стало ярко, как днем. Ветер бешено завизжал, закружился в демоническом восторге вокруг молодых людей — и со всего размаху впечатал тяжеленную железную дверь так, что из рамы брызнул сноп искр.

Бедняга ринулся было обратно, крепко держа ее за руку, да поздно — дверь не поддавалась ни на миллиметр, намертво прижатая безумно хохочущим ветром. Юноша что-то кричал, указывал на пустые глазницы окон первого этажа — видать, хотел пробраться через них в дом, — но бушующий ураган насмешливо съедал каждое его слово. Не было слышно ничего — ничего, кроме истеричного рева ветра и утробного рокота разрывов в небе. И даже когда из слепого окна квартиры шестьдесят — а если быть точнее, то из комнаты, что выходила окнами на улицу — внезапно вырвался гигантский столб желто-черного пламени вперемешку с кирпичами внешней стены — даже и тогда ничто не перекрыло грохота разбушевавшейся стихии.

Огненный шар начал было превращаться в грибовидное облако с черными дымовыми прожилками, но тут подоспел очередной неукротимый порыв — и легко, играючи задул эту гигантскую свечу. Еще спустя пару секунд все было как прежде, если не считать огромного черного пролома в стене. Там, где раньше располагалась квартира номер шестьдесят — со своим лакированным пианино, старым скрипучим паркетом, монументальным сервантом и полным отсутствием ковров.

От внезапно нахлынувшего облегчения чуть не подкосились ноги; к горлу подкатил тяжелый комок. Все. Наконец-то можно больше не притворяться.

***

Напасти, обрушившиеся на Данила и Миру, накапливались долго и постепенно — вызревали в пыльном полумраке квартиры, набирались сил в глухой тишине. И вот наконец с грохотом посыпались — как это всегда и бывает — одна за другой, словно обезумевшие. Сначала стекла, потом взрывы, потом проклятые шнурки, вкрай свихнувшиеся соседи, ловушка с подъездной дверью... А теперь вот у них больше нет дома. Ладно, Мира, но как он, Данил, не сообразил выключить плиту, убегая из квартиры?

Ах да, а еще Мира. Ей совсем нехорошо. Смотрит куда-то сквозь, глаза болезненно блестят, все порывается куда-то бежать... Правда, возвращаться теперь действительно было некуда, но и впереди их уж точно не ждало ничего доброго. Одно хорошо — кажется, страшные взрывы в небе не представляли особой опасности... Черт, что же делать-то?

Девушка упрямо продолжала тянуть за руку. Данил набрал полную грудь терпкого от озона воздуха, чтобы попробовать до нее докричаться, прорвать сплошную пелену шума, но тут заметил у нее за плечом очередную напасть. Две фигуры, появившиеся вдруг из-за угла улицы — шатаясь и покачиваясь, они неуверенно приближались, держа курс прямиком на молодых людей. Вдруг один из них неожиданно рухнул на колени, отбросив в сторону что-то черное, длинное. Тогда второй, не останавливаясь, подхватил брошенный предмет — и тут же его силуэт замерцал, словно модель под прицелом фотокамер. Слышно ничего не было, но Данил сообразил и так. Стреляют! По ним! Он подхватил Миру и бросился в ближайшую подворотню, ведущую во двор на другой стороне дороги. За время бесконечных прогулок он выучил эти дворы буквально наизусть — вот сейчас здесь срежет, юркнет через калитку в заборе, перемахнет через клумбу...

Спустя минуту Данил уже стоял на небольшой улице, опершись о столб, и отчаянно пытался перевести дыхание. Очень сильно пересохло в горле — как никогда раньше. Язык сделался словно полностью высохшая губка — шершавый, колючий и совершенно деревянный. Тщетно пытаясь накопить хоть какое-то количество слюны, Данил осмотрелся. Вокруг, верно, была знакомая улица — она всегда манила его многочисленными клумбами, пышными кустами сирени на обочинах, гигантскими многовековыми липами. Но теперь что-то в ней определенно изменилось. И нет, дело было не в разбитом асфальте, не в слепых оконных рамах, не в покосившемся ажурном заборчике...

Мира, только ощутив землю под ногами, снова потянула Данила в сторону — но совсем не так, как раньше. Чуть не вывихнув ему плечо, она буквально отбросила юношу на метр в сторону, и тот с трудом удержался на ногах. Не успев даже рассердиться, Данил вдруг увидел, как что-то большое, черное, пахучее надвигается на то самое место, где он только что стоял. Неторопливо, упрямо и совершенно бесшумно.

Небо, на секунду приглушившее было свою иллюминацию, вновь осветилось мягким серебристым сиянием, и стало видно скошенный, как у лодки, железный борт, черные липкие гусеницы и тонкий длинный ствол пушки, растерянно поднятый к небу. Боевая машина была явно не на ходу — в закопченном боку темнели глубокие рваные раны, одна из гусениц держалась на последнем издыхании, пузатые задние люки распахнуты настежь. И все же растерзанный монстр упорно продолжал свое бессмысленное движение — наверное, просто по инерции, катясь с небольшого уклона.

Броневик обдал Данила жирным запахом гари, мазута и ржавчины и флегматично покатил дальше, не обращая никакого внимания на прохожих. Но далеко уехать все же не смог — вот движение его замедлилось, он начал медленно забирать вправо и наконец остановился, на прощание скосив голый куст сирени на тротуаре и захлопнув оба задних люка. Мира тут же потянула Данила, а он уже и не сопротивлялся. Идти так идти.

Что-то там шевелилось вокруг броневика. Нет, не люди, не животные — что-то неторопливое, плавное, текучее... Два световых пятнышка в облаках, на бешеной скорости вылетевшие с разных сторон горизонта, врезались друг в друга, и по небосводу разлилось огромное маслянистое пятно. Грохнуло так, как еще никогда до этого — по асфальту пошла длинная неровная трещина, снова открылись несчастные толстые дверцы люка, из дома напротив вылетела дряхлая оконная рама — но Данил не обратил на все это никакого внимания.

Между звеньями и шарнирами гусениц, в прорези бойниц и рваные отверстия в боку, вокруг антенн и шлангов — прямо на глазах неумолимо тянулись гибкие зеленые стебли. Вот уже один стебель добрался до пушки — и тут же завертелся, обвивая ее вокруг, пуская многочисленные молодые побеги. Казалось, еще минута — и от машины останется лишь зеленый холм неясных очертаний. Но нет — ползучий зеленый ковер лишь остановил и надежно зафиксировал многотонную боевую машину, а дальнейшее его не интересовало. Лишь напоследок, словно торжествуя победу, на побегах вдруг распустились многочисленные иссиня-черные бутоны.

Мира пристально, чуть ли не с мольбой посмотрела на Данила — и тихонько пошла вперед по улице — туда, куда так и не смог доехать броневик.

Они прошли мимо попавшей в ловушку машины, от которой теперь почему-то пахло чем-то цитрусовым, и неторопливо зашагали по тускло мерцающей серебристой дороге. Только тут Данил наконец понял, почему так хорошо знакомый ему пейзаж казался каким-то чужим, каким-то неправильным. Все было на месте — монументальные липы, старые трехэтажные домики с каменными балюстрадами на балконах, клумбы — а иногда и небольшие огороды — под окнами... По краям дороги тут и там громоздились смятые, изорванные остатки брезентовых тентов — на этой улице по четвергам проходили сельскохозяйственные ярмарки. Нет, передний план пейзажа определенно оставался прежним — изменился лишь его фон.

Сразу за перекрестком улица упиралась во что-то зеленое, живое и высокое — казалось, кто-то разбил огромный сад прямо в центре жилого квартала. До него оставалась еще добрая сотня шагов, но нетерпеливый ветер уже принес его запахи — влажные, свежие, ароматные. Подойдя вплотную, Данилу пришлось окончательно смириться с тем, что их район теперь пересекала высоченная — метров десять, не меньше — живая изгородь, с пышной зеленью и благоухающими бутонами цветов. Что же здесь такое было раньше... Совершенно вылетело из головы.

Усиленно напрягая память, Данил упустил момент, когда Мира, отчаявшись в попытках докричаться до него, вдруг взяла и нырнула в густую зелень — и исчезла, растворившись в ней без следа. Глупо поглазев некоторое время на сомкнувшиеся прямо перед его носом ветви, он наконец ринулся следом — и, видимо, промахнулся. Что-то тяжелое и металлическое пнуло его в ребра, вышибив дыхание — но все же пропустило вперед, и Данил, кривясь от боли, вдруг ввалился в совершенно новый мир.

В этом мире не было потрепанных войной многоэтажек, сгоревших танков и разбитого асфальта. Ноги утопали в ласковом зеленом ковре; рваными облачками, цепляясь за вершины кустов, носились обрывки свежего степного тумана. Пахло мокрыми досками и почему-то вишнями. А потом Данил поднял голову и остолбенел.

Города больше не было. Совсем. Куда ни кинь взор — до самого горизонта и во все стороны — расстилалась зеленая равнина, густо припорошенная знакомыми черными цветами. В серебристом свете беснующегося неба они поблескивали и переливались холодным мерцанием — отстраненные, гордые и высокомерные, словно далекие звезды. Данил растерянно обернулся туда, откуда только что выбрался — но тут снова задул ветер, и все вокруг заволокло густым холодным туманом. Юноша в ужасе побрел вслепую вперед, беспомощно выставив руки — и спустя какое-то время вышел на небольшую, покрытую сочной травой полянку.

На ней, обессиленно рухнув на колени, сидела Мира, сжимая в руках огромный черный букет. Данил осторожно присел рядом и положил ей руку на плечо. Девушка вздрогнула и обернулась. По ее круглым щекам текли крупные слезы, огибая широкую счастливую улыбку.

***

Высокая зеленая стена вынырнула словно бы ниоткуда и нависла над Мирой, как ей показалось, укоризненно. Стена была права — как бы ни был прекрасен преобразившийся футбольный стадион, как бы ни манил своей живой свободой — нужно было двигаться дальше. Девушка обернулась — Данил послушно плелся за ней след в след, растерянно теребя в руках пахучий маслянистый стебель. Когда же он наконец успокоится? Неужели ему никогда не хотелось пожить вот так? Так... как оно есть на самом деле.

Подхватив несчастного под руку, она подвела его к калитке. Конечно, никакой калитки в живой, трепещущей от ветра стене видно не было, но она была здесь, внутри — это уж будьте уверены. Мира пригнулась, бережно прижимая к груди дурманящий голову букет, и уверенно двинулась вперед — прямо сквозь плотное зеленое полотно.

Ветви подались, пальцы сжали что-то холодное, железное — и вот уже следом за девушкой с другой стороны изгороди показался Данил. Щека разодрана, волосы взлохмачены, а глаза выпучены — явно не ожидал, что выберется так просто. Но без потерь все же не обошлось — стоило ветвям сомкнуться у Миры за спиной, как тут же чьи-то сильные руки вцепились в букет и рывком вырвали его из объятий девушки. Она не растерялась — именно чего-то подобного она и ждала. Был мир волшебный, а был обычный, настоящий — и эти границы нужно было уважать.

Контраст между этими мирами оказался даже слишком разительным. Несколько шагов — и от свежести бушующей жизни не осталось и следа. Узкая, тесная подворотня сразу же врезала по носу тяжелым аммиачным смрадом и вывела в такой же тесный и грязный дворик, сплошь уставленный ржавыми коробками гаражей. Их металлические бока, сплошь покрытые ругательными надписями всех мастей и калибров, теперь напоминали сито — тут и там зияли рваные осколочные отверстия.

Путаясь в беспечно летающих по ветру полиэтиленовых пакетах и спотыкаясь об обломки кирпичей, Мира вдруг задумалась — а почему так? Вернее, зачем? Даже остановилась, чтобы как следует подумать. Словно бы подслушав, Данил тронул ее за плечо, и указал куда-то в сторону соседнего двора. Там когда-то было ателье по пошиву одежды — помнится, Мира долго искала нужный подъезд в длинном, словно стена, пятиэтажном кирпичном доме. Дом и теперь стоял на своем месте, но вместо нужного, шестого подъезда теперь зияла огромная клиновидная дыра. От самого подвала до самой крыши не было ничего — лишь горящее холодным огнем небо. Сверкнуло особенно ярко — и стало четко видно усыпанный кирпичами двор, обуглившиеся пеньки древних каштанов, развороченные в фарш остатки автомобилей. А еще — совершенно целый и жизнерадостно-цветастый ковер, свисающий с интимно оголившейся стены чьей-то спальни на третьем этаже. Он каким-то чудом удерживался на своем месте, развеваясь на бешеном ветру, словно какой-то страшный нелепый флаг.

И думать вдруг расхотелось. Думать, видеть, рассуждать об этом. Прямо перед ней, на ржавой гармошке искореженных гаражей, громоздилось что-то огромное и разлапистое. Транспортный вертолет — толстый и нелепый, нервно покачивающий гигантскими винтами в такт ветру. Точно паук на брюхе — лежит, пялится круглыми глазницами капотов. Девушка нетерпеливо потянула Данила за руку — прочь отсюда, прочь и не медля!

Закружились перед глазами ржавые гаражи, покосившиеся лавочки и потрепанные пристройки к балконам; они ныряли в темные мрачные арки и выныривали в освещенные мрачные дворы. Запыхавшись от собственного темпа, Мира на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание, осмотрелась — и лицо ее перекосилось от ярости. Прямо в глаза ей тупо пялился черными дырками воздухозаборников все тот же транспортный вертолет.

Данил — хмурый, бледный — взял девушку за руку и уверенно повел прочь. Город он знал идеально: открывал какие-то одному ему ведомые калитки, протискивался через щели между гаражами, однажды даже провел Миру через сквозной подъезд. В подъезде ветер завыл особенно громко и как-то надрывно — так, что чуть уши не заложило. Вот они взобрались на пригорок, скользя по черной влажной земле — и чуть не покатились обратно. Впереди, в нескольких шагах, снова маячил знакомый разлапистый силуэт, чернея на фоне беснующегося неба. Впрочем, сама Мира в глубине души ни на что другое и не рассчитывала.

Она вообще ни на что не рассчитывала; не знала, что нужно, а чего не нужно делать. Она всего лишь верила. Со всей этой беготней она забыла самое главное — то, что манило и вело ее с того самого момента, как в кухню квартиры номер шестьдесят ворвался первый неуверенный порыв ветерка.

Одернув Данила, который все отчаянно пытался разобраться со своим внутренним компасом, девушка осторожно двинулась куда-то вперед — не в подворотню, ведущую к стадиону, и не в арку, ведущую в следующий двор, — а просто вперед. Она даже глаза закрыла, вся обратившись в слух и осязание. Мягко лавируя между обломками строительного мусора, она все шагала и шагала — и ничто не преграждало ей путь.

И вот наконец через громовую звуковую пелену вдруг пробился робкий лучик — высокий и тоненький проблеск. Не то пианино, не то классическая гитара, не то вообще арфа. Что-то в районе третьей октавы, очень чистое и идеально отстроенное. Мира инстинктивно рванулась вперед, забыв о предосторожностях; ветер хлестал по лицу и рукам, под ногами что-то беззвучно трещало и крошилось, но это было неважно. Вот уже к пианино присоединился второй голос — то ли струнный, то ли духовой альт с чувством аккомпанировал первому. На секунду Мира открыла глаза, на ходу обернулась к Данилу, собираясь одарить его гордой улыбкой, но так и не успела.

Лицо юноши было перекошено будто бы от боли, глаза блестели от слез. Коротко взглянув на нее, он покачал головой и подтолкнул ее вперед. Небольшая пауза — и струнные с пианино грянули форте в унисон так, что их не смог перекричать даже очередной громовой раскат. И тогда Данил вдруг согнулся пополам, отчаянно зажимая уши ладонями. Совладав с собой, он пристально посмотрел на Миру — и молча двинулся дальше.

К пианино и струнным успели подключиться еще по меньшей мере два голоса, когда впереди наконец показалась новая арка — незнакомая, обгоревшая, с огромной мутной лужей посередине. Сразу за ней открывался вид на широкий, некогда оживленный проспект. Да что там — даже и теперь на проезжей части темнела бесконечная, замершая в вечной пробке автомобильная многоножка.

Данил, бледный и измотанный, тяжело рухнул на стоящую рядом лавку. Какое-то время он тупо пялился на пляшущие в небе огоньки, но тут его глаза блеснули, и руки забегали дрожащими пальцами по карманам куртки. Вспомнил про сигареты. Мира покачала головой, но все же уселась рядом, поплотнее запахнув куртку. Ничего у него не выйдет — с таким-то ветром. Опершись о его плечо, она смотрела, как вспыхивают и тут же гаснут желтые огоньки спичек — одна, вторая, третья... десятая... Данил все продолжал и продолжал попытки, сосредоточенно и внимательно. Он пробовал зажигать несколько спичек одновременно, оборачивал их вокруг сигареты, пытался зарыться в куртку с головой, спасаясь от ветра... и в конечном счете все-таки добился своего.

Но стоило ему лишь сделать первую затяжку, как сигарета тут же выпала из его пальцев на асфальт, брызнув снопом красных искр. А он при этом и не подумал ее даже поднять, так и застыв с выставленной вперед рукой. Мира рванулась было за сигаретой, но тут уже заметила и сама. Что-то там было, у обгоревшей кирпичной стены дома; нервно подергивалось, то расползалось в стороны, то вновь собиралось в кучу. Тут небо наконец спохватилось, услужливо засияло — и в мерцающем перламутровом свете Мира увидела три винтовочных ствола, нацеленных прямо на нее.

Даже с такого расстояния было видно, как ходуном ходят руки стрелков — казалось, еще чуть-чуть — и оружие просто вылетит из их рук по инерции. А еще было видно их лица — белые, картонные, переломанные. Они каким-то образом сочетали в себе целый букет плохо сочетаемых эмоций — бессильной ненависти, робкой надежды и отчаянного звериного ужаса. Это были еще совсем мальчишки — тощие, чумазые и оборванные. Младшему было не больше пятнадцати; он осторожно выглядывал из-за спин товарищей. Самый крупный — предположительно, главарь — решительно шагнул навстречу, нервно передернул затвор и начал что-то кричать, старательно разевая щербатый рот. Мира почувствовала, как Данил медленно поднимает руки, и последовала его примеру. Но щербатый на это лишь еще шире оскалился, а автомат в его руках задрожал совсем уж как осиновый лист.

Тем временем все трое как-то вдруг обошли лавочку и теперь медленно надвигались, жестами и беззвучными криками подгоняя Данила и Миру вперед, в сторону арки. Они что, просто хотят, чтобы мы ушли? Но отчего тогда ненависть, отчего отблеск надежды в их глазах? Мира попятилась, вцепившись в куртку Данила.

Так — медленно пятясь — добрались до арки. И стоило им только ступить под ее темный свод, как мальчишки тут же остановились, а младший даже опустил оружие и почему-то прикрыл рукой глаза. Будто бы готовился защититься от яркой вспышки взрыва. Но ничего ровным счетом не происходило. Мира пятилась и пятилась, пока наконец не уперлась спиной в грязный пыльный бок микроавтобуса на дороге.

Тогда младший, недоверчиво тянущий шею, вдруг отбросил автомат в сторону и сломя голову ринулся в арку. Его товарищи бросились за ним, и на лицах их не было уже никакой ненависти. Осталась лишь надежда, недоверие и страх. Мира видела, как Данил выступает вперед, закрывая ее собой, как стремительно приближаются темные фигуры; вот уже под их ботинками взметнулись мутные фонтаны воды из потревоженной лужи... И все. Больше ровным счетом ничего не происходило.

Сначала Мире показалось, что все трое просто застыли, словно каменные изваяния. Она тупо пялилась на закушенную губу мальца, бегущего впереди, на поблескивающую в свете неба капельку воды, парящую в воздухе, на торчащие в разные стороны, словно арматура, длинные стволы винтовок. Она помотала головой, прогоняя наваждение... и это сработало! В арке теперь никого и ничего не было. Ни людей, ни их оружия, ни даже лужи.

Девушка глупо замотала головой туда-сюда, словно китайский болванчик. Иногда ей казалось, что фигуры бегущих людей вновь возникают перед ней, но стоило ей лишь немного качнуть головой, как они тут же исчезали. Вернее, не так: ничто и никуда не исчезало, а просто переставало быть — людьми, оружием, лужей. И тут наконец страшная догадка вспыхнула в голове Миры; быстро разгораясь, она тут же разрослась в пламя уверенности.

Никакая это была не капля, магически висящая в воздухе, — это вдалеке, у лавочки, тихо дотлевала брошенная Данилом сигарета. И никакое это не оружие — если хорошенько присмотреться, это была именно что арматура. Ржавые, кривые металлические палки, торчащие в разные стороны из заросшей бурьяном земли — видимо, когда-то это был заборчик, огораживающий клумбу.

И людей не было. И лужи не было. Все это существовало лишь в мгновении — да и то под очень удачным ракурсом. Почему-то именно в отсутствие лужи Мира отказывалась поверить до последнего. Она осторожно приблизилась к арке и протянула руку в темноту. Пальцы нашарили лишь трещину в асфальте, заполненную мелким щебнем.

Они уже давно шли по широкому тротуару мимо бесконечной череды брошенных автомобилей, а Мира никак не могла поверить в произошедшее. Перед глазами то и дело возникало перепуганное мальчишеское лицо — угловатое, с россыпью розовых прыщей и неуверенным пушком над верхней губой. Оно кривилось в безмолвном крике, а в глазах отражались эмоции — настоящие, человеческие эмоции. Все это не было просто статической картинкой, нет; его лицо двигалось, страдало, жило! А между тем его глаза оказались лишь бликами на чудом сохранившемся окне первого этажа; его чувства — лишь случайными флуктуациями фона окружающего мира, которые только по глупому совпадению смогли напомнить что-то ей — Мире. Это было прекрасно.

***

Данил же более вообще не думал; он давно понял и принял то, что просто оказался лишним на этом празднике жизни. Все, что можно было обдумать, проанализировать, собрать в кучу — он уже обдумал, проанализировал и собрал. Единственное, что ему оставалось делать, это выбрать худшую из обрушившихся на него напастей. Взрывы в небе, к примеру. Страшно, да — но совершенно безопасно. Как и цветочное поле, и странный вертолет, и запутанные дворы. Все это было просто бессмысленной нелепицей, происходившей скорее по инерции, и ничем больше. Взять, к примеру, одну только стычку в арке! Что это вообще было, но главное — зачем?

А вот отвратительный, непрекращающийся визг в ушах — сверлящий голову, словно тупое зазубренное сверло — вот это уже другое дело. От него было никак не скрыться — он все бурил и бурил его виски, постепенно доводя до отчаяния. Как и во всем другом, в нем не было никакого смысла, никакой логики — одна лишь тупая упрямая жестокость.

Но хуже всего — Мира. Данил еще никогда в жизни не видел ее такой. Такой... счастливой. Как случилось так, что только в этом мрачном и бессмысленном мире она — умная, по-детски беззаботная и бесконечно добрая — наконец нашла себя?

Широкий центральный проспект вывел одиноких пешеходов на огромную, вымощенную брусчаткой привокзальную площадь. Данил остановился, отрешенно помотав головой. Хорошо знакомое с детства место было не узнать.

Больше всего это напоминало декорацию для фильма про старую мировую войну. Широкое пространство во все стороны разрезала неровная паутина рвов; тут и там торчали черные железные скалы — сгоревшие остовы какой-то военной дряни, ощетинившиеся оплавленными стволами; между этими скалами буйно разросся ржавый кустарник колючей проволоки. Данил закрыл глаза, чтобы ничего этого не видеть, но не помогло. В нос тут же ударила кислая, промокшая под дождями гарь, а в ушах вдруг явственно раздался металлический скрип и скрежет мертвых машин.

Данил прислушался. Сомнений быть не могло — он снова слышал. Он слышал шуршание колючей проволоки о брусчатку, слышал тяжелое дыхание стоящей рядом Миры, и больше — ничего. Ни плавных, перетекающих друг в друга взрывов в небе, ни бешеного воя ветра, ни отвратительного визга в голове. Тишина вернулась — без предупреждения, мягко и аккуратно, не привлекая к себе лишнего внимания. Данил медленно открыл глаза — и почти ничего не увидел. Стояла обычная ночь — пасмурная, безлунная, угрюмая. Тишина сожрала все подчистую; не пожалела и серебристой авроры в небе.

Робкая, осторожная надежда мелькнула в голове у Данила — а может, это конец? Конец тоскливому хаосу и жестокой бессмыслице? Налетели на твердыню реальности, да и разлетелись мелкими брызгами нелепостей? И двери в подъезд снова открыты, и взрыв не сильно повредил квартиру, и на столе все еще стоят остатки блинов?

— Данил... что-то я это...

Мира обхватила бок Данила и начала медленно сползать на асфальт. Ее бледное и теперь почему-то расстроенное лицо четко виднелось даже на фоне окружающей тьмы. И тогда Данил, подхватывая на руки невесомое тело, вдруг отчетливо понял — нет, буря никуда не делась. Просто они дошли до самого ее центра — ока тайфуна.

И по ушам врезало со всей силы, как никогда раньше. Теперь это отдаленно даже напоминало музыку — какой-то совершенно безумный демонический оркестр, который, что называется, урезал — и урезал по полной. В голове Данила все тут же сплавилось в какую-то вязкую массу; он плохо видел, плохо слышал, плохо понимал и чувствовал. Что-то тускло освещало его путь каким-то розоватым светом — и он просто шел вперед, держа девушку на руках. Он шел, потом спотыкался и чуть не падал в очередной ров; затем снова шел и раздирал штаны о колючую проволоку. Тогда по его ногам текло обжигающе горячее.

Мира очнулась и все время лепетала что-то ему на ухо, указывала рукой за плечо, размазывала слезы, градом текущие по лицу; пыталась остановить его и силой, и мольбами. Ни то, ни другое не помогало — Данил шел как робот, и вязкая масса в его голове ритмично колыхалась из стороны в сторону в такт его шагам.

Впереди показалась платформа — Данил бы непременно ее узнал, эту родную гавань пригородных электропоездов, если бы все еще был Данилом. Но он не был, и поэтому взобрался на высокую ступеньку без какой-либо задней мысли. Оркестр играл все тише и тише с каждым его шагом, но голова все еще отказывалась работать — для этого ей нужен был очень ощутимый толчок. И толчок не замедлил явиться.

Алая вспышка пронзила тьму, как показалось, на сотни и тысячи километров в стороны. Стало отчетливо видно все и сразу — покрытую грязью смазку на тяжелых железных колесах электрички, пробивающийся росток бурьяна в щели между плитками перрона, застрявший между шпалой и рельсом старый, размытый временем окурок. Плитки под ногами задрожали, в ужасе полезли в стороны из своих насиженных мест, и в голове Данила промелькнул последний лучик заходящего за горизонт сознания. Он диким прыжком вскочил в открытую дверь вагона и уложил девушку на грязный металлический пол тамбура. Она бессильно порывалась встать и все указывала рукой — туда, в сторону кровавого зарева. Лицо ее замерло в судороге благоговейного восторга.

Данил, стараясь смотреть себе под ноги, с размаху захлопнул тяжелую наружную дверь и отчаянно зашарил руками по защелкам, рычагам и засовам. Пальцы покрылись чем-то липким и маслянистым, сразу же перестав слушаться. Он остро почувствовал отчаяние — как тогда, когда не мог развязать запутавшиеся в узел шнурки.

Времени оставалось совсем немного. Весь вагон уже ходил ходуном — вместе с рельсами, шпалами, плиткой на перроне и самим перроном. Тогда Данил сделал то единственное, что ему оставалось, — поднял глаза, чтобы напоследок прямо взглянуть в лицо смерти.

У него не вышло. Как он ни пытался — каждый раз эпицентр кровавого сияния оказывался в области его периферийного зрения. Иногда казалось, что никакого сияния и вовсе нет, и вообще — ничего особенного не происходит. Данил зажмурился, ожидая удара...

Но ничего не произошло.