Глава двенадцатая

— А я дальше не поеду! — заявил вдруг Тошка и для пущей убедительности даже крякнул рычагом ручного тормоза, доказав таким образом окончательность и бесповоротность своего решения.

Данил рассвирепел. Он вообще в последнее время все чаще и чаще срывался на односельчан. Сразу же после этого ему становилось стыдно, и тогда он злился еще сильнее — но уже на себя самого.

— Ну и пошел к черту тогда! Выметайся и сиди жди, а я поведу...

Мира потянула его за рукав:

— Да оставь его, ты и водить-то не умеешь... Все равно сегодня сумки легкие будут, забыл?

Ничего он не забыл. Просто раздражала эта наглая самодовольная физиономия. Паразит, нарцисс и эгоист от глупости. Данил молча хлопнул дверью. Какой родился, такой и пригодился, это понятно; но зачем, зачем они до сих пор с ними возятся? Чтобы взамен получать вот это?

Сумки действительно весили немного. Никаких консервов, бутылок с маслом, сахара и прочего в этот раз не брали — только лекарства и сигареты. Спустя два часа они уже возвращались по влажной грунтовке к терпеливо ожидавшему их старенькому синему универсалу. Тошка бесстыже спал, откинувшись в водительском кресле. Спал крепко, на совесть спал. Данил забросил забитые под завязку сумки в багажник, с грохотом захлопнув дверцу.

— Езжай!

Парень вздохнул и тронул машину с места. Перед глазами замелькали однообразные ряды тополей — они стояли вытянувшись по стойке смирно, словно серые солдаты на плацу. Вообще, все было серое — грунтовка, поросшая кустарником степь, — но серее всего — небо. Иногда попадались островки еще не растаявшего снега, но он тоже был серым. Грязно-серым.

Раньше Мира часто рассказывала ему сказку — сказку про застывшие хрустальные горы, про текущие вспять реки, говорящие леса... Каждый раз в самом конце она обещала, что когда-нибудь они там обязательно побывают. Данил не верил в чудеса, но согласен был идти куда угодно, хоть к черту на кулички. Лишь бы не иметь ничего общего с ними, не видеть, как они жрут и жалуются; жалуются и жрут. Они ведь знают, что не способны выжить; знают, что беспомощны и беззащитны, — и почему-то гордятся этим, видят в своей слабости высшую форму доблести. Они ни о чем не мечтают и ни во что не верят. Вымирают, отчаянно заламывая руки, обвиняя всех и вся в своей мелочности, — и при этом украдкой подкидывают дрова в собственный погребальный костер. Данил хотел уйти куда угодно — может быть, хоть там не будет настолько серо?

Машина добралась до огромной лужи, под которой скрывался перекресток, чавкнула жидкой грязью по обочинам и свернула направо. Дорога медленно уходила вверх, и Данил заранее отвернулся, уставившись в пол. Он знал — там, на плоской, как блин, равнине, нет ничего, кроме воды. Водная гладь спокойна и ровна, как зеркало — и в ней отражается одно лишь серое небо. Там нет горизонта, нет верха и низа, там нет ничего. Когда-нибудь снова придет лето, и небо снова станет голубым, но серость все равно никуда не денется. Незачем туда смотреть.

Так он и сидел — словно страус, засунув голову в песок. Ему подумалось, что в этом — и только в этом — и была вся разница. Будучи жертвами нового мира, они наслаждались этим, а он пытался скрыть, стыдясь. Вот и все. И неизвестно, кто еще действовал разумнее! В своей абсурдной уверенности, что мир не имеет морального права на их уничтожение, они были тверды и спокойны; Данил же пыжился и метался, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство.

А вот Мира... она совсем другое дело. Она не прикрывалась образом жертвы и не стыдилась — она вообще не была жертвой. Она, наверное, и не понимала самой этой концепции. Огромными голубыми глазами, в которых всегда светилось чистое детское любопытство, она прямо и бесстрашно смотрела на новый мир — грозный, безумный и смертельно опасный. И что же? Мир тут же как-то вдруг смягчался; потупившись и неловко улыбнувшись, покорно уступал ей дорогу.

Когда они только прибыли в поселок, тот уже был на грани вымирания. Гордые мученики на фоне стресса быстро выели все свои кухонные запасы и опустошили погреба с соленьями. Жалкий ленивый урожай, вымученный неумелыми городскими дачниками за лето, пропал в считаные дни — зеленые грядки рассыпались прямо на глазах, покрывая серой пылью мертвую бесплодную землю. А потом и вовсе неизвестно откуда пришла вода, и все окрестные поля превратились в мелкие серые озера. Несколько раз собирали экспедиции из смельчаков, готовых добыть провизию в соседнем с поселком пригороде. Никто из смельчаков не вернулся.

А они с Мирой вот только что вернулись — целые и невредимые. И посевы на следующий год начали послушно всходить, иногда выныривая прямо из-под толщи воды. И только тогда, глядя на перемазанное грязью восторженное лицо девушки, он наконец понял, как ей это удается. Она была на равных с миром; она ему доверяла.

Старенький универсал охнул, подпрыгнув на кочке, и выехал на главную улицу дачного поселка. Поплыл перед глазами разноцветный профнастил высоких заборов, болезненно тонкие стволы чахлых вишен, серое небо разрезали черные нити бесполезных теперь проводов. Сквозь навечно приоткрытое боковое стекло в салон заполз острый и пряный запах дыма. Дыма видно не было — стоило ему лишь вылететь из дымохода, как он тут же растворялся в окружающей серости, сливаясь с ней в единое целое.

Взвизгнули потрепанные тормоза, и показалась Тошкина физиономия. Он будто чего-то ждал, подозрительно глядя на Данила. Тот погрозил ему:

— Сумки отдашь Борисовне. И даже не пытайся спереть чего — я пересчитал!

Тошка в ответ лишь возмущенно хмыкнул и укатил, оставив Данила и Миру перед зелеными профнастиловыми воротами. Проводив мальчишку долгим взглядом, Данил нашарил в карманах знакомую связку ключей, стянутых простой бечевкой. И, как обычно, не смог удержаться — в голове снова всплыли запахи расплавленной на солнце ржавчины и зелени, побеленные бордюры и монументальная громада радиотелескопа ЮЦДКС. Где же теперь Игорь Иванович — жив ли еще, здоров ли? Вряд ли — прагматик и технарь до мозга костей, привыкший раскладывать жизнь на атомы, наверняка так и не научился смотреть на мир глазами, полными доверия.

На следующий день Данил проснулся раньше обычного и первым делом обрадовался. За окном, прикрытым легкой узорчатой гардиной, только начинало светать — слабый отблеск теплого, желтого на темно-сером полотне неба. Проспал бы еще хоть минуту — и наивная желтизна тут же побледнела и растворилась бы без следа.

Сколько же сейчас времени? Часы на стене громко тикали, но на них полагаться было нельзя. Несмотря на свежие батарейки, они то и дело замирали, незаметно приостанавливались на одну-две секунды, а затем снова продолжали свой ход, словно бы ничего такого и не было. А иногда, наоборот, слегка набирали скорость. По крайней мере, так казалось. Миры в доме не было — должно быть, все еще не ложилась спать. А значит — сейчас около семи утра. Данил с трудом выбрался из-под тяжеленного одеяла и, ежась, распахнул скрипучую, крашеную-перекрашенную форточку. В комнату ворвался привычный рассветный запах мокрой земли.

Мира, как и предполагал Данил, отыскалась на детской площадке. Чуть в стороне от улицы, позади пустующего соседского дома — наверняка ее когда-то установили в складчину, — новенькая и свежая, она невыносимо резала глаз на фоне окружающего пейзажа. Может, именно поэтому она так и полюбилась Мире?

Девушка сидела на лавочке, подогнув под себя колени, и сосредоточенно наблюдала за своим отражением на спокойной водной глади. Вода с соседнего поля за ночь проглотила небольшую посадку и теперь наконец добралась и до площадки. И фиолетовый столик, и ядерно-желтая лавочка уже стояли в воде, а почва под персиковой горкой как-то подозрительно пузырилась. Данил остановился у кромки, прикуривая первую утреннюю сигарету. Мира, не поднимая головы, помахала его отражению и вдруг сказала:

— А представь себе мир, в котором вот так везде. Ну, планета, покрытая тонким слоем воды. Как бы там люди жили?

Данил вздрогнул и чуть не выронил сигарету. Последние годы он терпеть не мог эту тему. Он ненавидел говорить про воду, ненавидел думать про нее. Сам не знал почему — его раздражало ее бессмысленное упрямство, нелепая, обманчивая поверхностность. Наверное, он ее боялся. Не понимал, а оттого и боялся.

— Паршиво, наверное. Я лучше бы представил... Как там? Реки, текущие вспять, говорящие леса?

Мира тихонько рассмеялась:

— Ну ладно тебе, увидишь сам еще!

— Когда? Ты же сама видишь — месяц-другой — и тут будет очередное озеро. Ты что же, всерьез хочешь узнать, каково это жить в луже? Так я тебе и так сказал: паршиво, холодно, мокро.

Девушка наконец подняла на него глаза — ярко-голубые, немигающие — и сказала вдруг как-то неожиданно серьезно:

— Хорошо. Верю. Тогда сегодня.

Данил не понял:

— Что сегодня?

— Ну как что? Реки, леса, ну и так далее.

Голубые глаза смотрели прямо и открыто; в них не было и намека на шутку.

— Ты так не шути...

— А я и не шучу, — Мира мягко улыбнулась и похлопала по доскам лавочки рядом с собой. — Иди сюда!

Данил, все еще не понимая, что это на нее нашло, медленно двинулся к лавочке, но у самой кромки воды вдруг остановился, словно пригвожденный к земле.

— Пойдем домой, — неуверенно сказал он, топчась на месте, — тебе уже спать пора.

Словно в подтверждение его слов, сквозь плотную ватную пелену вдруг прорвался хилый, тоненький лучик рассветного солнца; блеснул дрожащей золотой дорожкой по жидкой поверхности — и тут же утонул, погрузившись в серую трясину.

— Не хочу я спать... Да садись ты — смотри, как красиво!

Она обвела рукой мрачный пейзаж, ощетинившийся черными ветками кустов и электрических столбов. Данил видел все это каждый день, и не было в этом ничего красивого. Впрочем, на этот раз кое-что все-таки было по-другому. И дело было не в легкой рассветной желтизне, и даже не в воде, отвоевавшей очередной кусок поселка. Казалось, что сама серость вдруг ожила — мелко дрожала, волновалась, металась, не находя себе места.

Видя, что Данил колеблется, Мира лукаво хихикнула:

— Давай-давай, не бойся! Оно вот-вот произойдет!

Данил нахмурился и пробормотал:

— Что произойдет?

Тут какая-то теплая мягкая ладонь опустилась на лицо Данила, и он растерянно зажмурился, инстинктивно прикрывшись рукой. А когда он снова открыл глаза, то серости уже не было.

Влажная пахучая земля снова была черной, рассветное небо — розовым, а вода... Водная гладь вдруг растрескалась, сбросила свой закостеневший панцирь и стала живой, гибкой, настоящей. Яркий солнечный свет рассыпался золотыми искрами по мелкой ряби бесконечных просторов Дикого Поля.

Данил шагнул вперед — прямо в дрожащее расплавленное зарево, отделявшее его от Миры. Ветер гнал и гнал все новые пенные волны, и вот наконец добрался до детской площадки, ударил в лицо — теплый, остро пахнущий талым снегом.

Вот как оно на самом деле пахло: тающим на солнце снегом. Такой запах ни с чем не перепутать.