Глава десятая

Как-то раз, давным-давно — когда под окнами целыми днями грохотали пушки, разлетались вдребезги витрины и окна домов, а по улицам клубился черный дизельный дым — Мира мысленно взмолилась, чтобы все это уже закончилось и стало наконец тихо. И вот стало тихо. Очень тихо. Пожалуй, даже чересчур.

Дряхлый пятиэтажный дом — такой знакомый каждому — с тех пор довольно сильно изменился. Не было у него теперь ярких персиковых заплаток на боках, не прикрывала его больше листва дворовых деревьев, недоставало и многих окон. В том числе и в квартире номер шестьдесят, а если быть точнее, — то в той комнате, что выходила окнами на улицу. В той самой, в которой не оказалось ничего интересного. Начался август, а август в этом году был совсем не летним месяцем — каждый день он хмурился мрачно нависшими тучами, яростно бил градом по многострадальным жестяным подоконникам, терзал измученных жильцов пронзительным осенним холодом. Чтобы хоть как-то защититься от его издевательств, жильцы прибили гвоздями плотную и непрозрачную полиэтиленовую пленку, которую они не без труда откопали из глубин серванта. Это помогло, но квартира погрузилась в еще более унылый, безнадежный полумрак. И вот вместе с ним и пришла тишина.

Сначала это вызывало лишь облегчение. Не стреляют, не ругаются, не орут сиренами и громкоговорителями, не трощат остатки асфальта на дороге — что еще нужно для счастья? Мира полностью посвятила себя музыке, днями напролет забываясь в пучине гармонии, увлекаясь течением мелодии, ориентируясь лишь на биение ритма. Данил тоже притих и покорно слушал бесконечный концерт, поддавшись неизбежному течению событий. Мира с каждым днем играла все увереннее, все громче — и мир за пределами квартиры подавался, слабел; становился все тише и тише в ответ.

Но со временем стало ясно, что все это была лишь уловка. Игра в поддавки. Сначала умолк подъезд со своими вечными спорами, хохотом и хриплым табачным кашлем. Потом затихла природа — угомонились яростные некогда ветра, перестали барабанить свои неровные ритмы дожди. В конце концов замолкла и сама Мира — с форте она резонно перешла на меццо-форте, затем — смущенно на меццо-пиано, и, совсем уж расстроившись, — на пиано. А потом и вовсе прекратила играть. Последовала примеру Данила — взялась за книги.

Вот тогда-то и произошла окончательная победа. Не было слышно ни жужжания холодильника, ни перестука часов, ни бубнения радиоточки — все источники звука были методично и безжалостно истреблены тишиной. Даже страницы книг теперь переворачивались бесшумно — покорились, отдавшись на милость победителя.

И тут внезапно — без предупреждения, без малейшего предварительного шума — тишина лопнула и зазвенела хрустальными осколками, словно сброшенная на пол большая парадная ваза из серванта. Мира съежилась — она даже и не надеялась, что это грубое вторжение пройдет без последствий.

Звонил ее сотовый. Тот самый сотовый, который чуть было не остался навеки в келье Михалыча; который вот уже второй месяц бесполезным грузом лежал на тумбочке, покрывшись приличным слоем пыли. Как он вообще все еще сохранял заряд — загадка. Но он не просто сохранял заряд; он звонил. Данил тревожно взглянул на девушку, взял телефон в руки, принял вызов и нажал кнопку громкой связи. Динамик немного поскрипел, и наконец послышался знакомый голос:

— Мира, это ты?

Данил прочистил горло и тихо, осторожно — словно боялся нарушать тишину — ответил:

— Нет, это я... то есть, мы оба тут, на громкой... Здравствуйте, Игорь Иванович.

Трубка немного помолчала.

— Здравствуйте, здравствуйте... Это хорошо, что вы оба там, молодцы. Живы-здоровы, надеюсь?

— Да у нас все нормально. Вы там...

Инженер перебил, словно бы отмахиваясь:

— Не жалуюсь... — он набрал в грудь воздуха. — Ты знаешь, я вот позвонил, а зачем — сам не знаю. Думал, может, придет в голову, а нет. Может, ты что расскажешь?

— Да что нам рассказывать, мы дома сидим! Нет, Игорь Иванович, вы уж, пожалуйста, постарайтесь. Как успехи, выяснилось что-то? Как дела вообще идут?

— Какие у меня теперь дела... Нет, Данил, нет у меня теперь никаких дел. Все разбежались, ну и я тоже. Оно, правда, и так все по швам трещало — управления нет, финансирования нет... А самое главное — толку от этой нашей комиссии нет... Мы даже по этому поводу анекдот придумали... вот: «Заходит как-то в бар бесконечное количество математиков... Бар в щепки!»... Остроумно?

Мира прыснула — действительно, вышло довольно остроумно. Но Данил, похоже, все прослушал — только морщил свой многострадальный лоб:

— Подождите, Игорь Иванович... А вы как вообще дозвонились до нас? Связь же уже сто лет как не работает!

Вместо ответа инженер приглушенно хихикнул, и тут уж нахмурилась и Мира. Данил бросил на нее беглый взгляд и торопливо спросил:

— Вы где? С вами точно все в порядке?

Какое-то время из трубки доносилось только тихое шипение.

— Да все со мной хорошо. Меня как сюда перевели, квартиру сняли; сижу вот на балконе, курю... Хмм... эксперимент провожу. Ты знаешь, я за последнее время много всякой ерунды видел, но это прямо уже чересчур. Рассказать?

Данил, наверное, совсем запутался, потому что молча кивнул в трубку. Но инженер понял его и без слов.

— Тут... — он вдруг замялся, и голос его сделался непривычно нерешительным. — Тут вот какая штука. Сижу я, значит, тут уже около часа. А передо мной перекресток. Ну, обычный самый, с зеброй и светофорами. Машин, понятное дело, нет, но электричество тут еще местами сохранилось. И вижу — светофор мигает!

Тут он зачем-то сделал паузу, будто бы на этом история и заканчивалась.

— Да... Только вот светофор-то непростой, с характером! Мигает не случайно, а как-то... осмысленно, что ли. Я пошел, взял ручку, бумажку — и давай фиксировать. И точно! Кажись, азбука Морзе. Ну, я думаю, сейчас будет первый прорыв человечества в изучении этого вопроса. Сейчас вот возьму и узнаю ответ на главный вопрос Вселенной, и... всякое такое.

Игорь Иванович щелкнул зажигалкой, и неожиданно ясно послышался треск тлеющего табака.

— Битый час промаялся этой ерундой. Короче! Вот такое послание человечеству, зачитываю: «Давай шевелись. Голова болит, сил нет. Что же это такое творится. Куда прешь, сволочь. А мы его вот как. По полтиннику бахнем, и нормально. Валить отсюда надо, валить»... Ну что, ребята, впечатляет?

Мира задумалась. Пожалуй, послание ее не впечатлило.

— Вот и меня сначала не впечатлило. Сначала думал, что шутник какой-то странный попался — ну, знаете, в светофор схемку какую-то впаял, вот оно и транслирует. Хотя шутка, если честно, так себе. Сидел, дымил, думал. А потом вдруг, знаете, как в романах — заныло у меня, паршиво так, под ложечкой, догадка одна появилась, скверная. Сходил я к этому проклятому перекрестку, вернулся — и снова записывать.

Слышно было, как Игорь Иванович перелистнул страницу блокнота. Затем он прокашлялся и продолжил:

— И вот что получилось: «И пчелы все подохли, до единой. Как это они представляют себе продукт без продукт-менеджера. О, сигаретка. Комвзвода берега совсем попутал. На речку хочу, к родителям, на рыбалку. Проверка связи. Интересненький светофорчик.» Тут... ребята, — голос Игоря Ивановича слегка задрожал, — повторюсь, я видел много странного за последний месяц. Но здесь, признаться, струсил.

Он снова замолчал и судорожно затянулся. Данил осторожно, словно боясь его спугнуть, спросил:

— Игорь Иванович, и что же тут такого? Странно, конечно, но...

Инженер тяжело вздохнул и перебил:

— Последние две фразы в этом светофорном послании — мои. Первую — про связь — я сказал вслух, а вот вторую... Вторую я подумал про себя. Вот какие дела, ребята.

Тишина на несколько секунд отвоевала свои позиции — повисло глухое молчание. Данил молча хмурил брови; Мира невидящим взглядом уперлась куда-то в стену — на то место, где раньше висели часы; в трубке тихонько потрескивала сигарета. Наконец Данил тихо спросил:

— И... как это? Инопланетяне? Мистика какая-то... Вы сами-то в это верите?

— Ну... Знаешь, как говорят у нас? Чтобы развивать науку, нужно изрядно веры иметь. Поэтому-то мы и не преуспели, наверное... Но кое-что мы все-таки выяснили за последнее время, и этот случай это подтверждает. Если я правильно понял, то дела, Данилка, обстоят гораздо хуже. Судя по всему, этот случай, как и все другие, это...

Мира внезапно очнулась. В голове ее что-то щелкнуло, словно недостающий пазл наконец плотно втиснулся на свое место — единственное ему подходящее и правильное. Она перебила инженера, уверенно закончив его мысль:

— Совпадение.

***

Так и не удалось Данилу уговорить Игоря Ивановича приехать к ним домой — только он придумал хоть сколько-нибудь приличный аргумент, как связь тут же оборвалась. Более того, жалобно пискнув, наконец разрядился и сам телефон.

Остаток дня прошел как на иголках. Это чувство хорошо знакомо каждому — приезжает человек на отдых; распаковал вещи, наскоро перекусил — и вот уже на низком старте рвется навстречу приключениям. Но приехал он поздновато — на рыбалку уже не сходишь, в горы не поднимешься, да что там — даже магазины скоро закроются. И выходит, что делать ему сегодня совершенно нечего. И вот тогда-то он и начинает бесцельно бродить по дому, не находя себе места — что бы он ни взял в руки, тут же рассеянно откладывает в сторону; ни к чему у него нет интереса в такие моменты. Лишь к позднему вечеру человек приходит в себя, перестает дергаться и спокойно усаживается за стол с чаем и блинами, охотно поддерживая неторопливый ленивый спор.

Именно так произошло и на этот раз — вечерний чай с блинами согрел мечущуюся душу Данила, и почувствовал он себя не то чтобы спокойным, но по крайней мере не совсем причастным к происходящему. Немного оттаяла и Мира, которая на весь день после звонка инженера с головой ушла в себя — то часами сидела у слепого окна, заклеенного пленкой, то вдруг начинала горячечно метаться по квартире, беззвучно шевеля губами. Опять навыдумывала что-то. И что это еще за «совпадение» такое? На его вопросы девушка лишь молча поднимала свои огромные серые глаза, которые теперь почему-то казались светло-голубыми.

На кухне царил полумрак. Солнце село, и слабые его отсветы уже не могли пробиться сквозь привычно задернутые шторы. Их вполне можно было бы и распахнуть — судя по вакуумной, всепоглощающей тишине последних дней, запретить этого уже никто не мог. Но смотреть на внешний мир за окном не хотелось — он больше не казался родным. Что они там увидят? Истертый в пыль асфальт, разгромленные витрины и снесенные памятники? Нет, мир за пределами квартиры определенно перестал быть их домом, и с ним больше не хотелось иметь ничего общего. Остался единственный осколок прошлой жизни — автономное государство квартиры номер шестьдесят.

Обитатели автономного государства недолюбливали мир снаружи, а тот в свою очередь недолюбливал их — и старательно задувал сырым холодом в многочисленные щели старых деревянных оконных рам. Поэтому приходилось топить — газовая плита раскаляла огромную чугунную кастрюлю, наполненную песком. Что будет, когда отключится и газ, — об этом Данил старался не думать. В этом случае их маленькая страна будет обречена на вымирание.

В неровном голубоватом свете плиты Мира выглядела настолько хрупкой и измученной, что Данил передумал расспрашивать ее о чем-либо. Захочет — сама расскажет, в конце концов. Девушка словно подслушала — с трудом втиснув в себя последний блин, она тяжело откинулась на спинку стула и неожиданно спросила:

— А помнишь, когда ты только заболел, тебе Марк Борисович звонил?

Ну дела. У Миры всегда были проблемы с запоминанием человеческих имен — а тут еще и отчество не забыла! Данил осторожно кивнул.

— А что он тебе рассказывал? Ты его тогда долго слушал... Помнишь?

Данил пожал плечами. Запомнить речь Марка Борисовича с температурой под сорок — это, надо заметить, та еще задачка. Но если постараться...

— Да как обычно. Снова про какие-то распределения, про математические ожидания и математические неожиданности, про само слово «неожиданность», наверное... Ах да, каялся перед «ОПГ» и признал, что он зря искал в этом злой умысел... Доказывал, что все это было такое совпадение. Даже притчу рассказал одну по этому поводу! Там, кстати, смешно вроде было: приходит раввин однажды...

Данил вдруг запнулся, пристально уставившись на внимательное лицо девушки. Она что, думала все это время о бреднях бывшего сотрудника ЮЦДКС? «Совпадение», опять же... Мира тихо проговорила, отвечая на его немой вопрос:

— Ну а ты сам вспомни, что он рассказывал при встрече... Или тебе больше нравятся «сверхъестественные теракты» злодеев-ученых?..

В комнатушке повисла тишина — лишь тихонько шипел газ да потрескивала раскаленная чугунная кастрюля. Именно благодаря создавшейся паузе Данил смог вдруг расслышать какой-то новый звук, еле-еле доносившийся с улицы.

Такого звука он не слышал никогда в жизни. Едва слышный, он тем не менее звучал очень близко — будто бы перед самым носом. Описать его было сложно — несмотря на его однородность и монотонность, он скорее напоминал какую-то странно сжатую музыку. Очень, очень неприятную.

Мире, кажется, звук тоже не понравился — бедняжка отчаянно хмурила бледный лоб и плотно сжимала губы. Только теперь Данил заметил, как сильно сказалась на ней постоянная усталость от хронической неизвестности. Некогда круглое как блинчик лицо теперь осунулось и заострилось. Запястья, и до этого миниатюрные, теперь можно было обхватить двумя пальцами. Сразу оба. Юноша с ужасом подумал, что еще немного — и на ее щеках проявятся скулы.

Тогда он изо всех сил пожелал, чтобы все это оказалось страшным сном — длинным, безумным, бредовым страшным сном. Чтобы растворились в беззаботной утренней суете все эти карантины и вирусы, грязные броневики с их пьяными водителями, ракеты и пулеметы; бдительные соседи, что лезут в твою жизнь, и светофоры, что лезут в душу.

И тогда Вселенная услышала эту беззвучную мольбу, но истолковала ее довольно своеобразно. Раздался оглушительный «клац» — короткий, резкий, прозвучавший буквально со всех сторон и расстояний одновременно, — и на секунду снова стало тихо. Данил облегченно вздохнул и взялся за чашку с чаем. Но стоило ему лишь прикоснуться к прозрачной ручке, как вся чашка с тихим всплеском тут же рассыпалась в мелкую стеклянную пыль. Пыль эта, смешиваясь с остатками чая, начала медленно разливаться по цветастой клеенчатой скатерти.

В первые секунды Данил нашел произошедшее забавным и с любопытством наблюдал, как коричневый ручеек медленно подбирается к блюду с блинами. Еще секунда — и вот уже блины растерянно лежат на куче мелких невнятных осколков, только что бывших замечательным керамическим блюдом.

Данил отчаянно пытался придумать какой-то остроумный комментарий, но в голову, как назло, ничего такого не лезло. Пришлось ограничиться незатейливым:

— Мда...

И стоило ему лишь только это произнести, нарушив глухую тишину мира, как тот сразу же взбесился. Квартира наполнилась злым сухим шуршанием — будто из каждого угла вдруг зашипели сотни гремучих змей. Шипел холодильник и кухонная тумба, шипел сервант и шкаф в комнате; робко зашипело даже из приоткрытой двери в ванную. Но особенно отчетливым и злым образом шипело что-то за шторами. Данил осторожно раздвинул их, и в лицо ему тут же пахнуло холодом, гарью и влагой. С подоконника на улицу медленно стекал тоненький ручеек стеклянной пыли, которая еще недавно была могучим стеклом, пережившим не один десяток ракетных ударов.

Сумерки уже давно отступили и сдались — и на их место опустилась глубокая ночь. Луна скрывалась за тучами, а электрического освещения не было уже давно; и тем не менее темно на улице совсем не было.

По пасмурному небу тут и там расплывались неясной формы световые пятна — они беспрестанно то расширялись, извергаясь длинными арочными протуберанцами, то сжимались в яркую точку. Если посмотреть мельком — можно было бы подумать, что это своего рода северное сияние — мягкое, матовое, серебристое.

И Мира, и Данил, инстинктивно взявшись за руки, жадно всматривались во внешний мир, завороженные приглушенным прибоем световых волн. Вот между двумя пятнами промелькнуло что-то вроде тонкого сияющего мостика — и пятна слились воедино. А вот вдруг из одного, ничуть не примечательного тусклого пятнышка вдруг с бешеной скоростью вылетел яркий дрожащий мячик и быстро пересек небосвод, скрывшись за горизонтом. Небо жило своей нервной, хаотической жизнью, и на это можно было бы смотреть вечно, но тут неожиданно в пустой оконный проем ворвался легкий ветерок. Робкий и осторожный, он лишь слегка сдвинул со лба Миры легкую золотистую прядь, протиснулся между идущим от остатков чая паром и поспешно скрылся где-то в вентиляции.

Но на этом дело не кончилось — сразу вслед за ним в комнату вальяжно ввалился более мощный порыв, пронесся по квартире, перевернув несколько страниц раскрытой на середине книги, и ударился в чудом выжившее стекло монитора. Стекло сдалось и осело на стол горкой мелкой пыли.

А затем из узкого переулка, ведущего во двор, вдруг донесся страшный рев, и на многострадальный пятиэтажный дом обрушился самый настоящий шквальный ураган. Он с размаху впечатал кухонную дверь в стену, с легкостью задул газовое пламя плиты, лихо засвистел через замочную скважину, словно заправский разбойник. И, как обычно и бывает в таких случаях, тут же грянул гром. Утробный, идущий из самого чрева земли рокот — который несколько секунд только чувствуешь животом, а лишь потом слышишь — с силой врезал по дряхлым кирпичным стенам. Со стен посыпалась штукатурка, с гулким эхом рухнуло что-то металлическое, а побелка с потолка повисла в воздухе, словно дымовая завеса.

Данил в ужасе потащил оторопевшую девушку в коридор и принялся судорожно обуваться. Шнурки на кроссовках моментально завязались в узел и ни за что не хотели распутываться. Тут за окном послышался новый раскат — подступающий гул столь низкой частоты, что все вокруг, казалось, заколебалось с ним в унисон широкими взмахами. От этого проклятые шнурки спутались окончательно, и Данил впервые в жизни испытал острое чувство отчаяния. Лишь когда раскат наконец грянул, сбросив остатки блинов и заварки со стола, он заставил себя сосредоточиться и дрожащими руками распутал коварный узел.

Выбежав в подъезд, он вдруг вспомнил — ключи! Ключи остались в нагрудном кармане куртки, в которой он обычно выходил курить. Данил быстро цапнул с вешалки куртку и принялся было запирать дверь, но тут послышался новый подступающий удар, и Мира с неожиданной энергией потащила его вниз по лестнице. Грянул гром, и дверь распахнулась, с грохотом врезавшись в створку соседей. Продолжая отчаянно ругаться и спотыкаться о разбросанные по подъезду стулья, подушки и провода, молодые люди наконец добрались до первого этажа и привычно нырнули в тускло освещенный проем подвала.

В лицо пахнуло знакомой сырой духотой, запахом парафина и сигаретного дыма — и впервые это не вызвало у Данила рвотного рефлекса. Наоборот — теперь это казалось запахом безопасности, стабильности, надежности. Мира с треском плюхнулась на свой кусок пенопласта и вдруг растерянно заозиралась. Данил последовал ее примеру — и не понял, что ее так удивило. Вроде все как всегда — давно умолкший телевизор, старый диван, столешница, лежащая на двух толстых трубах — и, конечно, жильцы. Вот Сергей Сергеевич роется в карманах — наверное, ищет сигарету. Сейчас сделает вид, что не нашел, и начнет клянчить. Вот Володин — нашел самый безопасный, по его мнению, уголок и теперь осторожно выглядывает из-за колонны. Вот соседка с бигуди — правда, теперь уже без бигуди, — но и такое ведь бывает. Что еще?

Сверху грохнуло, и с потолка посыпалось всякое — паутина, побелка, осколки насквозь проржавевших труб. Соседка негромко завыла, Володин окончательно спрятался за колонну, а Сергей Сергеевич негромко зашипел, глядя Данилу прямо в глаза. Данил же смотрел на Миру — ей, кажется, стало нехорошо. Она не обратила на взрыв ни малейшего внимания, даже не дернулась — и лишь продолжала неотрывно разглядывать подвал и его обитателей.

И тут вдруг началось что-то по-настоящему странное. Сергей Сергеевич, медномордый маргинал, всегда казавшийся Данилу по большей части безопасным и трусоватым, вдруг вальяжно спрыгнул с трубы, на которой сидел, и медленно направился к молодым людям. Демонстративно сунув руку в карман, он тихо прошипел:

— А вы тут чего забыли? Вам тут что надо, а?

Он так старательно артикулировал «вам» и «вы», что Данил даже сначала растерялся. Но как только он наконец собрался как следует огрызнуться, внезапно к медномордому присоединился голос соседки. Срывающимся от плача охрипшим голосом она вдруг завизжала, перекрыв гул очередного подступающего удара:

— Идите... отсюдова! Просто оставьте нас в покое, идите, идите...

Она все продолжала повторять это свое «идите», постепенно стихая, словно магнитофон с севшей батарейкой, и тогда снова заговорил Сергей Сергеевич:

— Что, — он кривлялся, но голос его все-таки подрагивал. — Не нравится? Страшно тебе! А как ты там говорил? «Сохранять порядок»... «Специальная комиссия»... «Не мутить воду»...

Он наконец вытащил руку из кармана. Черт его знает, что он там достал — в полутьме подвала его самого едва было видно. Первым делом Данил поискал глазами Иуду Володина, но тот надежно укрылся за своей колонной. Тогда он встал и приготовился к схватке. Данил был совсем не боец — но отступать от алкаша, пусть даже он и вправду с ножом — это уже как-то чересчур. Пошарил рукой по грязному полу, нащупал что-то твердое, но тут в его руку мертвой хваткой вцепилась Мира. В глазах ее читался явственный ужас. Она тоже встала и дрожащим голосом тихо спросила, обращаясь в пустоту:

— А где... все?

Алкоголик гаркнул:

— Слышишь, ты мне голову тут не морочь. Валите отсюда оба, и живо!

Мира неожиданно сорвалась на крик:

— Вы что, вообще слепые? Где все люди, я вас спрашиваю?

Соседка, продолжая всхлипывать, брезгливо пробормотала:

— Кто еще все? Сама глаза разуй, все и так здесь. Кто тебе еще нужен?

Тогда Мира снова как-то съежилась и тихо пролепетала, обращаясь к Данилу:

— Двадцать одно. Тут двадцать одно сидячее место — и пять человек... Я ничего не понимаю, но... не может же во всем подъезде жить пять человек, правда? Ведь не бывает так. Я давно об этом думала — а тут сиденья...

Тут Сергей Сергеевич, внимательно слушавший эту речь, вдруг ринулся в их сторону, дико взревев трехэтажным матом, — и Мира быстро потащила Данила к выходу. Поднявшись по ступеням, она неожиданно свернула направо и решительно толкнула тяжелую подъездную дверь.

Данил даже не попробовал вмешаться — он был почему-то совершенно уверен, что это не принесет никакого результата. Что-то обязательно должно было ей помешать! Дверь или окажется заваренной и опечатанной, или просто закрытой на замок, или вообще — ненастоящей, декоративной. Откроется — а за ней стена.

Дверь театрально заскрипела ржавыми петлями, потом подалась — и наконец послушно распахнулась. В темный, сырой, пропахший плесенью и сигаретным дымом подъезд ворвался терпкий запах озона и мягкий серебристый свет. От внешнего мира жителей автономного государства квартиры номер шестьдесят теперь отделял лишь один шаг.