Глава девятая

На какое-то время наступила тишина. Слышно было лишь тихое похрустывание битого стекла под ногами, поскрипывание пенопласта да потрескивание ежившихся свечных огоньков. Мира облегченно вздохнула — наконец-то у жильцов закончились темы для склок. Хоть какое-то время можно будет спокойно подумать.

Но тишина оказалась фальшивой — тут же что-то взвизгнуло, и средневековую свечную полутьму подвала вспороло резкое, бьющее в глаза холодное сияние. Это дали свет — эх, как не вовремя! Драгоценные два часа электричества — и впустую. Но ничего не поделаешь, подниматься пока еще боязно... Жильцы оживились и сгрудились у телевизора. Да-да — кто-то действительно притащил в подвал старый пузатый телевизор; он-то и был главной головной болью — зудел над ухом, задавал темы для споров и ссор, подстрекал и подначивал. Вот и сейчас — не успело еще как следует проявиться изображение, а суровый женский голос уже звенел по всему подвалу:

— ... это нельзя оправдать никак. Это геноцид! Видите, на мне красная кофта? Она не зеленая. Не коричневая. Не какая-то там... бордовая! Она красная, и все тут. А когда начинают размышлять, вот это вот «давайте подумаем, поставим себя на место, прикинем варианты...» — это все сразу понятно. Рассуждать можно в мирное время, а сейчас, когда дети гибнут каждый день, миллионы...

Первой отреагировала соседка с бигуди в волосах — она на все реагировала первой и всегда с большим энтузиазмом. На этот раз она громко всхлипнула и пропищала:

— Сволочи...

И сработало — жильцы тут же зашевелились, загалдели. Краснолицый алкоголик Сергей Сергеевич, который требовал обращаться к нему по имени-отчеству, гортанно проревел на публику:

— Ну ниче, мы теперь их по полной программе!

Тощий дерганый парень с первого этажа завращал глазами и громко шмыгнул носом; мужики-строители, сидевшие верхом на трубах, одобрительно загудели. Сергей Сергеевич же вдруг уставился на чету Володиных — как будто выжидая чего-то. Володины — приличная на вид пара средних лет, — кажется, управляли небольшим семейным бизнесом. Жена всегда молчала и смотрела под ноги; муж смотрел куда-то сквозь собеседника и разговаривал только в крайних случаях. Вот и сейчас он кашлянул и пробормотал, скосив взгляд:

— Ужас какой...

На это краснолицый лишь брезгливо сплюнул на песчаный пол и прикурил очередную вонючую сигарету. Данил, незаметно сидевший в тени, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же получил тычок в бок от Миры. Телевизор тем временем надрывался все пуще:

— ... а любой нормальный человек просто хочет жить. Какое ему до всего этого дело, когда полки в магазинах пустые, а в туалетах, извиняюсь, туалетной бумаги нет? И что самое ужасное, мы же до сих пор так и не можем принять, что мы всегда были жертвами этой...

Подвал одобрительно загудел. Сергей Сергеевич так распалился, что даже завел длинную вдохновенную речь про скорую победу революции, во всех красках расписывая будущую сладкую жизнь. По его словам, буквально за двадцать-тридцать лет без промывания мозгов свободная страна поднимется до уровня самых процветающих держав мира — потому что впервые в истории людям дадут «дыхнуть».

Тут раздалось далекое утробное рокотание, и спустя секунду подвал встряхнуло, посыпав жильцов тонким слоем побелки. Соседка с бигуди тут же перебила вдохновенную речь, заойкав и заголосив как заведенная:

— Да что же это такое, да ну как так, ну что же...

Отовсюду послышалась глухая ругань, а Сергей Сергеевич, храбрясь, вальяжно выдал очередную жизненную мудрость:

— Не дергайтесь вы! Свою пулю вы не услышите. А раз слышите, значит не к нам, поняли?

Тут вдруг дерганый паренек, редко вступавший в спор, с интересом спросил:

— И ракету тоже?

— И ракету, — заверил его алкоголик.

Тогда паренек, немного повращав глазами, заметил:

— А если она в пяти метрах упадет?

Краснолицый нахмурился:

— Тогда услышишь, че тебе не понятно?

— Так... тогда убьет же все равно...

Сергей Сергеевич рассвирепел:

— Слышишь, ты...

Но он не успел договорить — подвал вдруг задрожал, потом на мгновение стало тихо... Ох... А вот это уже было близко! Сердце у Миры так громко застучало в ушах, что заглушило и крики соседки, и грохот зенитных пушек на улице, и даже бешеный мат перепуганного Сергея Сергеевича. Девушка нашла глазами Данила, подошла к нему и повисла на рукаве. Тот приобнял ее за плечо и продолжил тихо втолковывать что-то Володину, который как-то весь смялся и смотрел непонятно куда.

— ... когда-когда, но уж сейчас... Я вам говорил уже, у нас знакомого мобилизовали по этому вопросу, так вот они и сами понять ничего не могут, представляете? Это что-то большее, поймите вы...

Володин так усердно косил глазами, что, казалось, еще чуть-чуть — и он сможет посмотреть прямо внутрь своей головы. Он смущенно пробормотал:

— Да-да, конечно, но...

Но тут к нему подоспела подмога в лице соседки с бигуди. Сначала сильно запахло чесноком, а потом показалась и она сама — с большим пластиковым судком в руках. Она явно хотела подойти незаметно и подслушать, но просчиталась — чеснок выдал ее с головой. Тогда она, не спрашивая никого, вручила соседям по большому пахучему бутерброду.

— Краковская!

Сказала она гордо и замолкла в ожидании продолжения беседы. Однако продолжения не вышло. Все поблагодарили ее за угощение, и Володин тут же убежал в дальний темный угол, не забыв прихватить и жену. Данил растерянно залепетал что-то про тушенку, про то, что еды у них более чем достаточно и они могут и сами поделиться, но женщина лишь довольно махнула рукой:

— Та ничего! Кушайте... Вы же слышали, что сказали: скоро оно закончится и будет снова все хорошо! Ой! Ведь это опять на работу придется ходить?

Мира вежливо улыбнулась, и соседка ушла, очень довольная своей шуткой. Данил же продолжал глупо пялиться на свой трофей, отчаянно пуча глаза. Наверняка не мог понять, как же это так — вроде и погромы, и мародерство, подъездная охота на ведьм, и прочая подлость... А тут — бутерброд!

Девушка вздохнула и с удовольствием вгрызлась белыми зубами в аппетитную колбасу.

***

Есть три степени отвратительности ракетных ударов. И нет, это зависит не от близости и громкости взрывов, совсем нет. Самые безобидные прилеты — днем. На них вообще по барабану — никто не то что не идет в подвал, но даже и не отвлекается от своих дел. Чем обусловлено такое железобетонное хладнокровие — непонятно.

Гораздо хуже, когда обстрел приходится на вечернее или ночное время. Тогда приходится спускаться в убежище, потому как время в любом случае потеряно — сидя на иголках, заняться чем-то полезным все равно не выйдет.

Но самый подлый, самый мерзкий и отвратительный ракетный удар — это тот, который тебя будит. Мозг, вырванный из глубокого сна таким бесцеремонным образом, первую минуту просто отказывается работать, — и ты просто бездумно бегаешь по квартире, чисто по инерции — точно как курица с отрубленной головой.

Именно так и началось утро следующего дня. Мира наотрез отказалась вставать с кровати и спускаться в убежище — по ее словам, обстрел был для этого слишком «жидким». И действительно — после нескольких отдаленных ударов на улице стало тихо — непривычно тихо. Никто больше не стрелял из пулеметов, не ругался грязно под окнами, не трощил асфальт тяжелыми гусеницами бронетранспортеров. Девушка зло процедила пессимистическое «все, приплыли» и тут же недовольно засопела, досыпая свою привычную норму сна.

А Данил сначала и не понял, что она имела в виду. Понял он лишь к самому вечеру, когда пришла очередь двух часов электричества для группы А, подгруппы шесть и блока четыре. В такие моменты, когда в квартире наконец включался свет, хотелось использовать его на максимум, включая подряд все электрические приборы. Так Данил и сделал — и включил совершенно все, не забыв и про радиоточку на кухне. Всю последнюю неделю она лишь тихо, уютно шипела, изредка потрескивая, но тут неожиданно ожила и бодро застрекотала несколько шепелявым образом:

— ... что, начиная с завтрашнего дня, карантин официально отменяется. Временное правительство с уважением относится к конституционным правам граждан — праву на свободу передвижения, свободу слова и мысли...

Данил остолбенел. Как так? Неужели действительно все? Неужели государственная машина — бряцающая флотом, авиацией, межконтинентальными ракетами; охраняемая армией силовиков, международным сообществом и густым переплетением связей и интересов; играющая ключевую роль в жизнях миллионов ее граждан — может вот так просто взять и лопнуть, словно воздушный шарик? Еще совсем недавно она следила за урожаем картошки, ремонтировала междугородние шоссе, заключала договоры с государствами-соседями и занималась прочими важными вещами — а сегодня ее уже нет? Беспомощную и больную, ее играючи повалили на ржавый металлический бок кучка самых обыкновенных людей — вчерашних ее подопечных.

И только потом до него дошел смысл самого сообщения. Как это карантин отменяется? А как же «разрушенные города», а «сверхъестественные кровавые теракты»? Разумеется, наврали с три короба, но...

– ... Но! Гражданам пока что настоятельно не рекомендуется выходить из дому — в городе действуют многочисленные диверсионно-разведывательные группы противника, и бойцы Народного освободительного фронта уполномочены пресекать всеми доступными методами их террористическо-подрывную деятельность, направленную против мирного населения. Поэтому для перемещения по городу необходимо оформить пропуск — за детальной информацией обратитесь по номеру...

По неработающему телефону? Ну, тогда понятно. Данил отсалютовал радиоточке и пошел обуваться — такие новости нужно было перекурить.

В курилке все последние недели — помимо Сергея Сергеевича — дневали и ночевали строители с первого этажа. Чем они там занимались — неизвестно, но каждый, буквально каждый раз, когда Данил выходил перекурить, эти четверо неизменно дымили и балагурили, рассевшись по ступеням. Этот раз не был исключением. Заметив спускающегося Данила, компания вдруг перестала гоготать и недобро притихла.

Юноша кивнул бездельникам и молча закурил, бессмысленно уставившись в грязное мутное окно. Что они так пялятся? Забыли его, что ли? Или опять подозревают в чем-то? Он ждал какой-то пакости, и та не замедлила последовать:

— Ура Нарфронту!

Данил решил не ввязываться в конфликт и сухо согласился:

— Ура.

Это был плохой ответ — краснолицый криво усмехнулся и обернулся к своим друзьям. Те, в свою очередь, мрачно нахмурились.

— Ты... Данил, да? А ты что, не знаешь, как надо отвечать, что ли?

Медномордый Сергей Сергеевич нахмурил свою единственную бровь, а один из строителей протянул:

— Да он просто политикой не интересуется...

Строитель начал уже потихоньку вставать, но тут со стороны улицы послышался какой-то гомон. Спустя пару секунд гремящая железом подъездная дверь с грохотом распахнулась, и какая-то шумная компания решительно ввалилась внутрь — причем удивительно уверенно и как-то очень по-хозяйски. Немного пошумев почтовыми ящиками, они наконец поднялись на лестничный пролет между первым и вторым этажами.

Сначала показался низенький мужичок с блестящим лысым черепом, в камуфляжных штанах, юркий и проворный. Завидев курильщиков, он обрадовался:

— Я же говорил, живут тут!

Это адресовалось огромному борову с круглой розовой физиономией. Боров яростно выкатил глаза и машинально попробовал застегнуть куртку — хотя и явно знал, что это ни к чему не приведет. Лысый победно потер руки и промурлыкал мужику-строителю, который так до конца и не встал со ступенек:

— Ну, жилец, давай, зови всех сюда, гуманитарная помощь приехала.

Бедный строитель, казалось, ожидал какого-то подвоха — и продолжал тупо пялиться на пришедших. Тогда Боров потрепал короткий ежик волос, надул совсем уж побагровевшие щеки и бешено заорал:

— Что ты корчишься? Дурной, что ли? Или хочешь, чтобы мы сами по этажам таскали это ваше воспом...вспомоще... жратву вашу? Ура Нарфронту!

Вот тогда у строителя в голове что-то щелкнуло, он послушно выпрямился и заорал так, чтобы слышно было в каждой квартире:

— Ура свободе!

И стремглав побежал наверх. Слышно было, как он в панике барабанит по входным дверям, отчаянно при этом ругая неторопливость соседей. Лысый тем временем сходил куда-то на улицу и вернулся с объемной сумкой — на вид довольно тяжелой. Боров же, тяжело переводя дух, уселся на сиденье сбежавшего строителя и презрительно впился глазами в Сергея Сергеевича.

— Что, сидишь?

Тот внезапно каким-то образом сменил цвет своего лица — словно не желая конкурировать с оппонентом — и очень осторожно подтвердил:

— Сижу...

— «Сижууу», — кривляясь, прорычал Боров. — Сидишь, трясешься... Ждешь, да?

Сергей Сергеевич так вжался в облупившуюся синюю краску стены подъезда, что та начала понемногу откалываться и сыпаться ему за шиворот. Он явно не мог понять, как ему правильно ответить, но тут на помощь подоспели жильцы, подгоняемые строителем. Соседка с бигуди, с интересом хлопая глазами, томно поприветствовала делегацию:

— Здравствуйте, мужчины! А мы вас тут уже заждались...

Лысый галантно указал ей на коробки, сваленные у входа в подвал:

— Вот, девушка, проходите, берите набор...

Боров заорал во всю мощь своей дюжей глотки:

— Все берут по одному набору, ясно!?

А Лысый тихо добавил, обращаясь к соседке:

— А вам можно два...

Соседка замаслилась, люди повалили, началась толкотня и галдеж. Набор Данил решил не брать — еды у них все еще было выше крыши, а с этими молодчиками дела иметь не хотелось — как бы потом на счетчик не поставили. Он выглянул в окно и сумел разглядеть сквозь пелену грязи на стекле припаркованный микроавтобус. Рядом с ним стоял какой-то истукан, зачем-то вооруженный сразу двумя автоматами. Все происходящее было до крайности подозрительным, но Данил все не понимал, в чем именно заключается уловка. А уловка, разумеется, присутствовала.

Довольно быстро жильцы выяснили, что продуктовый набор — это две пачки муки, одна пачка перловки и зачем-то целых три килограмма соли. И все. Люди заголосили, завозмущались — а Лысый будто бы только этого и ждал. Он примирительно поднял руки и завел речь:

— Граждане, будьте сознательны — откуда в нашей ситуации взяться достойным продуктам в таких количествах? Это сейчас редкость, это на вес золота, я вам скажу! Все лучшее — на фронт! Имейте совесть, в конце концов!

Толпа немного притихла, ожидая продолжения. Лысый взвизгнул молнией сумки и доверительно закончил:

— ... но, если кому-то что-то очень нужно — все же мы люди, я все понимаю... У меня вот есть свои личные запасы. Тут я сигаретки отложил — сам не курю... Колбаска есть, тушенка... коньячок даже, а? Мое все, кровное, целое состояние в наши времена!

Данил тихо двинулся наверх, в квартиру. Пожалуй, придется бросить курить.

А на следующий день в дверь квартиры номер шестьдесят постучали. Снедаемый недобрым предчувствием, Данил осторожно посмотрел в глазок — и увидел всего лишь Субъекта — паренька с быстро бегающими глазами. С облегчением отворив дверь, он сразу заметил, что с Субъектом произошли какие-то фундаментальные изменения. Данил не мог понять, в чем же дело, пока тот не поднял на него свои глаза.

Паренек смотрел на него прямым и уверенным взглядом, в котором лучилось теперь какое-то непоколебимое спокойствие. Он вежливо поздоровался и, убедительно сложив на груди руки, попросил Данила и Миру поучаствовать в собрании жильцов, которое должно было состояться сегодня вечером в подвале. Несколько сбитый с толку обновленной сущностью Субъекта, Данил опрометчиво пообещал прийти.

В подвале собралось все население подъезда — Сергей Сергеевич, два мужика-строителя, чета Володиных, соседка с бигуди и, конечно, сам Субъект. Все было как обычно — горели свечи и аккумуляторные фонарики, душно пахло сыростью и пылью, уныло потрескивали под тяжестью жильцов куски пенопласта. Но тут вдруг послышался голос — новый, незнакомый голос, который неожиданно звучно загремел под низким потолком:

— Мира! Мира нет! А они будут утверждать, что это и есть мир и это есть безопасность... Мы же выйдем и начнем жить без стен, и станем легкой мишенью! Что, люди, вам это ничего не напоминает? Не узнаете?

По толпе прокатилось взволнованное «узнаем, узнаем», а проповедник, чья фигура едва виднелась в густой тени огромной трубы, воздел руки горе и неожиданно тонким плаксивым голосом начал завывать:

— Я много где был и много чего видел! Все это происходит сейчас, прямо на наших глазах — я видел страшные землетрясения, я видел, как вода текла снизу вверх, я видел... — тут он запнулся, шмыгнув носом. — Я видел, как люди возносились! Нашли в себе силы отказаться и не касаться всего этого... Это были обычные люди — такие, как вы!

По подвалу гулким эхом разнеслись одобрительные возгласы. Соседка с бигуди плакала навзрыд, мужик-строитель зачем-то ударил кулаком по столешнице, Сергей Сергеевич в глубоком душевном порыве смачно сплюнул на пол.

— Никто не верил в конец, — продолжал голос, — никто не находил силы покаяться. А теперь мы все расплачиваемся. Скоро, совсем скоро, мир изменится — верх его станет низом, а черное — белым. А под самый конец явится Ангел, способный отпереть бездну... Знаете, что тогда случится?

Повисла тяжелая тишина, и слышно было, как сдавленно икает соседка с бигуди. И вдруг в тишине раздался тихий голос Миры:

— Случится что-то прекрасное.