Глава восьмая

«Страшная жара, мучившая нас особенно нестерпимым образом последние две недели — между прочим, совершенно оправданная и соответствующая месяцу июлю — внезапно прекратилась еще позавчера. Словно выключателем щелкнули — и на ее место пришла осень со своими мрачными свинцовыми тучами, затяжными дождями и холодными ветрами. Даже пахнуть из окна стало соответственно — как минимум по-сентябрьски. От этого запаха почему-то перехватывало дыхание и сладостно-грустно щемило под ложечкой — поэтому пришлось закрыть все окна.

И я, и Мира... да что там — абсолютно все в нашем доме уже давно совершенно здоровы. Карантин же и не думает заканчиваться — и даже хуже того! Вот, например, позавчерашняя ситуация.

Дело было утром, около восьми — поэтому я еще спал, а Мира спала уже. Мне снился фантастический сон: я мчусь на электричке с бешеной скоростью — километров восемьдесят в час, не меньше; поезд проносится мимо вокзалов и полустанков, даже не замедляя хода. Наконец мы вылетаем на огромное, до горизонта, пастбище — и сотни, тысячи коров приветствуют спортивный состав оглушительным ревом. На этом месте я осознал, что сплю, и, как это обычно бывает, проснулся.

В квартире стоял оглушительный вой, от которого дребезжали стеклянные створки серванта, и даже привычный стук часов не мог пробиться через эту звуковую завесу. Какое-то время я просто метался по квартире, а потом наконец понял — это на улице орала сирена воздушной тревоги. И судя по ее громкости — размером с небольшой дом или хотя бы с автобус.

Я пожелал объяснений происходящему и включил радиоточку. Знакомый женский голос рассказывал что-то благостным тоном — кажется, о лучших рецептах маринада для шашлыка — но затем вдруг оборвался на полуслове и откашлялся. Немного пошелестев бумагой, женщина придала своему тону должную зловещесть и призвала всех жителей немедленно проследовать в укрытие, если таковое присутствует в проекте дома, в котором они живут; всем остальным девяноста девяти процентам граждан нужно было просто бегом шуровать в подвал.

Мира, все-таки проснувшаяся от назойливого воя, показала радиоточке дулю и накрылась простыней с головой. Это была ее стандартная реакция на любые замечания дикторши — и, нужно сказать, совершенно справедливая. Сами судите — ну а как еще реагировать на требование «не включать свет с десяти до двенадцати ночи»? А «не издавать громких звуков» в течение всего прошлого воскресенья? Вот так эпидемия...

Я же решил все-таки сходить и проверить подвал — чисто на всякий случай. Захватив сигареты, я спустился на первый этаж — вернее, на лестничную площадку перед ним, потому что уперся в очередь, состоящую из всего населения дома. Тут-то я и заметил впервые, что ни у кого уже нет и малейших признаков недомогания; напротив, все возбужденно толкались, голосили, а какая-то женщина с бигуди в волосах повторяла как заведенная «Ой, что же это» — причем не останавливаясь ни на секунду. При этом в ее трагическом тоне слышалось что-то лукавое.

Причина столпотворения оказалась прозаичной — на двери в подвал, разумеется, висел тяжелый навесной замок. Толпа все не затихала — а главной причиной этого был уже знакомый мне маргинал-хранитель подъезда. Он выныривал тут и там и хрипло выкрикивал провокационные лозунги, обвинял совершенно всех, кого только мог вспомнить... В общем, я решил не принимать участия в этом народном собрании; покурил и поднялся обратно наверх — благо, сирена к тому времени уже угомонилась — и инцидент был исчерпан...»

Мира вздрогнула и инстинктивно пригнулась — за окном снова стреляли. Где-то совсем близко, это она уже научилась определять — чем ближе, тем больше высоких частот и быстрее атака. Данил сидел рядом за столом, который теперь придвинули к самому дивану — подальше от окон. Он тоже вздрогнул, но от книги не оторвался.

Девушка рассеянно посмотрела на блокнот в своих руках — вроде все описанное здесь Данилом происходило еще так недавно... Как же сильно, как резко все поменялось с тех пор! Хорошо все же, что он решил делать заметки — иначе бы она и сама уже не поверила своим собственным воспоминаниям. Где-то на улице послышался приглушенный хлопок — и вслед за ним звуки сыпящегося стекла. Мира прижалась к Данилу и снова погрузилась в прошлое, изложенное неровным детским почерком.

«С тех пор сирена стала орать практически каждый день — и, что самое подлое, обычно перед самым рассветом. Мире хорошо — она с удовольствием сместила свой график сна еще на час вперед, и адские вопли по утрам служили для нее лишь своего рода сигналом к отбою. А вот мне пришлось туго, и я целыми днями клевал носом.

Вся последующая неделя прошла без особых событий. Время тянулось как жвачка, и лишь наши с Мирой бесконечные споры и рассуждения немного скрашивали наше заточение. Спорили мы, разумеется, о происходящем — что вообще происходит, зачем и почему оно происходит; наконец, как долго оно планирует происходить и к чему по итогу приведет. В каждом из этих пунктов наши взгляды, как правило, расходились диаметрально. Я отстаивал преимущественно оптимистические позиции, Мира же уверяла, что это всего лишь завязка. Так, например, однажды она посоветовала мне переписать все свои заметки с компьютера в блокнот — надежнее, мол, будет. Меня страшно бесил этот ее ничем не обоснованный апломб, но я все же зачем-то послушался.

Стоит признать, что и в целом с каждым днем мои аргументы становились все более вялыми и неубедительными, а споры — все менее горячими. Этому способствовали и учащающиеся звуки беспорядков за окном, и та информация, которую я по крупицам извлекал — из пустынных просторов интернета, монотонного бубнения радиоточки, безумных сказок в курилке. Однажды даже, набравшись смелости, попытался разговорить вооруженных служащих, доставляющих гуманитарную помощь — но в этот раз они оказались какими-то злющими и перепуганными одновременно; по итогу я только лишился нескольких пачек сигарет.

В целом, если отбросить рассказы про марсиан, про второе пришествие, про новую мировую войну и даже про перевод всех жителей планеты в матрицу — информации выходило до неприличия мало. По сути, более-менее вменяемой оставалась как раз официальная версия. Очень вскользь, очень нехотя и недовольно официальные СМИ (так а других-то и не было) сообщали, что вследствие мощной вспышки какого-то мутировавшего РНК-вируса на ряде предприятий и энергетических объектов произошла «дезорганизация», нарушившая «некоторые производственные процессы». Именно поэтому сохранялся режим карантина — хоть опасность и миновала, но населению нужно было переждать ликвидацию последствий.

Даже по такой версии дела обстояли скверно. Очень скверно! Тут сразу вспоминались сообщения о «профилактическом ремонте» на местной АЭС, о периодических «задымлениях», что-то уж сильно зачастивших тут и там в последнее время, и даже о «пресеченной попытке теракта» на крупном химзаводе. Но больше беспокоило другое: что-то слишком уж они разоткровенничались. Это что же такое на самом деле происходит, если вот это все вбрасывают народу для отвода глаз?

А тут еще и Мира перестала спорить — притихла как-то, книжки целыми днями читает да на пианино играет — и тоже тихо как-то, осторожно. А однажды и вовсе вдруг на целый день затаилась в уголку дивана, стараясь как можно меньше шевелиться и разговаривать — еще и меня заставила сидеть рядом и вполголоса читать ей какую-то книгу. Зачем — так и не объяснила. Неужели и ее нервы уже не выдерживают? Тогда мне впервые стало по-настоящему не по себе. Я, помнится, решил, что это уже какой-то апогей мрачности и неопределенности и что должно наконец что-то произойти. Прав я оказался наполовину — действительно, кое-что произошло; вот только с апогеем я прогадал.»

Мира смущенно почесала затылок — а действительно, что это за сцену она тогда устроила? Может, и вправду нервы шалят...

За окном — где-то далеко, на другом конце города — что-то застрекотало, захлопало, а потом вдруг гулко вздохнуло. Мягко толкнуло в грудь, с мелодичным звоном вогнулись и выгнулись окна — и на секунду стало тихо. Затем на улице заулюлюкали и загалдели — судя по характеру ругательств, одобрительно-восторженно.

— Пропадите вы все пропадом... — устало пробормотала девушка, ища в блокноте глазами строчку, на которой она остановилась.

«Буквально на следующее утро раздался телефонный звонок. Эффект вышел почище, чем от сирены — уж чего-чего, а такого мы совсем не ожидали. Я в большом волнении схватил трубку и тут же услышал голос Игоря Ивановича. Услышать-то услышал, а узнал не сразу — так сильно он постарел, зачерствел, выдохся за это время. Слабая искорка теплоты промелькнула в его голосе лишь в самом начале — когда он спрашивал, живы ли мы и здоровы ли.

Не успел я поинтересоваться, как дела идут у него самого, как он тут же огрызнулся, что звонит тайком с сотового, и потому на долгие разговоры по душам времени нет. После этого сразу перешел к делу: во-первых, строго-настрого запретил покидать квартиру — что бы ни случилось:

— К окнам носа не казать, шторы задернуть, уши и глаза по возможности держать закрытыми — дышать, есть и пить; а в перерывах — спать.

Вот так и сказал. Я, конечно, пробормотал, что ничего не понимаю, но он тут же бешено рявкнул:

— А нечего тебе понимать! Понимать он хочет! Сколько комиссий, исследовательских центров работает; сколько народу поумнее тебя мобилизовали; даже меня, старого дурака, мучают зачем-то... Чтобы хоть какую-нибудь жалкую зацепку отыскать! А он, видите ли, понимать хочет. Ага, щас!

Я не решился как-то это комментировать, а он немного попыхтел, переводя дух, и заметил все еще раздраженно:

— Ты меня услышал? Сидите молча, тише воды, ниже травы. А вот эту всю чушь, что по радио говорят, — свет не включай, в туалете не смывай, гимн по утрам пой — можешь игнорировать смело. Можешь разве что молиться, не помню, верующий ты или нет... Хотя нет, знаешь, — тут он, казалось, всерьез задумался, — не надо.

Тут я уже не выдержал и попросил не нагонять жути — и без того, мол, тошно. Игорь Иванович перевел дух и тяжело вздохнул:

— Ты знаешь, Данилка, о чем я в последнее время постоянно думаю? Все это для нас такое страшное, вражеское, что ли... «Катастрофа», «бедствие»... А ведь на самом деле оно... по барабану ему, в общем. Вот это-то и страшно.

Он скомкал свою речь и быстро закончил:

— Береги Миру, понял? Ну и себя по возможности. Шучу, постараюсь набрать еще. Пока!»

Мира нахмурилась. Почему-то вдруг снова явственно представилось это самое «это» — а страха при этом никакого не было. Скорее какое-то нетерпение — как от большой петарды, брошенной прямо под ноги. Фитиль подожжен; бешено шипит, плюясь красными искрами — и вот-вот должно ослепить яркой вспышкой, гулко врезать по барабанным перепонкам... А ты в этот момент не думаешь об опасности — наоборот, вопреки всякой логике, хочешь, чтобы фитиль наконец догорел — быстрее, еще быстрее!

Взахлеб кашляющий дизельный мотор пророкотал по улице, и наконец стало тихо — он увез с собой свою грязную брань, свои битые стекла, крики и автоматы. Остались лишь потеки масла на разбитом асфальте да облачко черного дыма, теряющееся где-то за поворотом улицы. Мира устроилась поудобнее, пододвинула свечу поближе — и снова взялась за блокнот.

«Сегодня я проснулся от страшной, неестественной тишины в квартире. Спросонья я не мог найти этому никакого адекватного объяснения и потому просто лежал, медленно загоняя себя в панику. Чтобы как-то стряхнуть с себя оцепенение, я тихонько поднялся и в кромешной темноте — солнце еще не встало — с трудом нащупал выключатель света в коридоре. Когда выключатель щелкнул и ничего не произошло, — я чуть не заплакал от облегчения. В квартире просто выключили электричество — вот и не слышалось ни привычного бубнения радио, ни ровного гудения холодильника. Тут сердце снова предательски екнуло — а часы? Куда пропал этот родной, привычный треск стрелок?

Да просто села батарейка. Просто так совпало. Тьфу ты, что же это такое? Я рассердился сам на себя и в бешенстве забрался обратно в кровать. Вроде ничего особо не боишься, живешь нормально, делами занимаешься, по пустякам не переживаешь — а оно, выходит, копится? Может, потому и копится, что не боишься, что не переживаешь? Может, стоит толкаться локтями в подъезде, громко кого-то обвинять, сплетничать с соседями, ругаться на шум с улицы? Не зря же люди все это дело придумали.

Стоило мне только снова, с большим трудом, заснуть, как тут же заорала сирена — ей, судя по всему, электричество для работы не требовалось. Я закрыл голову подушкой, но тут вдруг через мутное тревожное мычание прорезался звонкий треск — словно ткань, которую распарывают по швам.

— Это что, стреляют?

Мира проснулась и теперь вглядывалась в зашторенное окно, сонно щуря глаза. Я успокоил ее, объяснив, что это всего лишь предупредительная стрельба в воздух. Не уверен, что она поверила — но все же отвернулась и по привычке накрылась простыней с головой.»

Мира хмыкнула. Помнится, в тот же день соседка со второго этажа битый час голосила на весь подъезд, что этими «предупредительными» ей наделали дырок в окне спальни — хорошо хоть стекло каким-то чудом не высыпалось.

Девушка пробежала глазами страницу — там описывалось, как они спасали умирающие без холодильника куриные ножки, превращая их в тушенку — и перешла сразу к следующему интересному моменту.

«Электричество вернули, но теперь его дают по графикам. Я внимательно выслушал сбивчивое объяснение на радио, несколько раз пересмотрел в интернете специальную инфографику от компании-поставщика электроэнергии — но так совершенно ничего и не понял.

По задумке город делился на группы, группы — на подгруппы, и далее на блоки. С трудом определив свою номенклатуру — допустим, вы оказались во второй группе, подгруппе «Б» и в блоке двенадцать — и сверившись с графиком, вы терпеливо ждете своей очереди на два часа электричества — но увы! За это время графики уже поменялись и очереди снова перемешаны. Да что там очереди — теперь ваша квартира, оказывается, причислена к первой группе, подгруппе «А» и вообще черт знает какому блоку. Вы повторно сверяетесь с обновленным графиком и с удивлением узнаете, что свою порцию электроэнергии на сегодня вы уже получали — причем не дольше чем полчаса назад.

Но это все ерунда. Электричество, в конце концов, не особенно то и нужно в наших условиях — интернет и так теперь совершенно бесполезен; проблему освещения в темное время суток мы решили, откопав в недрах серванта целую гору парафиновых свечей; а после того, как мы разобрались с куриными ножками, хранить в холодильнике оказалось нечего. Несмотря на все это — на вот уже почти двухмесячное заточение, сирену по утрам, осточертевшую гречку и перечитанные по три раза книги — проблем внутри нашего изолированного мирка особо не было. Проблемы были за его пределами, и масштаб их рос с каждым днем. И нет — я говорю не об эпидемии и ее страшных последствиях, и даже не о её загадочных, почти мистических причинах. Беда пришла, как это обычно бывает, совсем не оттуда, откуда ждали.

Всю последнюю неделю я старательно пытался не верить в это — уж слишком было бы это глупо, уж чересчур по-человечески. Я пытался объяснять Мире (а на самом деле — себе), что выстрелы, доносившиеся то и дело из окон, — всего лишь способ запугать людей, оградить их от неведомых опасностей, подстерегающих их на улице. Что крики, погромы и беспорядки — не более чем горстки уголовников; мародеров, пытающихся поживиться во время карантина. Что рев тяжелых машин — это просто грузовики, развозящие гуманитарную помощь.

Но тут гуманитарная помощь прекратилась. Отдельные редкие выстрелы переросли в ожесточенные перестрелки, в которых теперь отчетливо различались бас тяжелых пулеметов и разрывы гранат. Наконец замолкла, смущенно шипя, радиоточка.

И даже тогда я еще не терял надежды. Мятеж — штука непростая и в мирное время, а на что можно рассчитывать во время чрезвычайного положения? Когда силовые структуры мобилизованы, население держат по домам под строгим запретом, а на каждой улице — вооруженные патрули? Ну нельзя в таких условиях бороться против целой государственной машины — пусть и извечно расхлябанной, растерянной, расстроенной. А самое главное — зачем?

Ответ на этот, а заодно сразу и на все остальные вопросы я получил буквально в тот же день. Прямо под окна комнаты, выходящей на улицу, вдруг подъехало что-то грузное, скрежещущее и гусеничное, и заорало изо всех сил надрывающегося громкоговорителя:

— Внимание! Говорит Народный освободительный фронт, понятно? А ну, просыпайтесь!

Не успел я сообразить, что это еще такое свалилось на нашу голову, как за окном грянул гром тяжелых отрывистых ударов — бух-бух-бух-бух! Я машинально отметил, что это уже даже не пулемет, а по меньшей мере автоматическая крупнокалиберная пушка. А еще в голову почему-то взбрело, что голос из громкоговорителя был в точности похож на голос завсегдатая курилки на первом этаже. Тем временем рассеялось звонкое беспокойное эхо, разбежавшись куда глаза глядят по улицам и переулкам; жалобно отзвенели многострадальные окна во всех близлежащих домах — и громкоговоритель продолжил излагать свою мысль:

— Что, ссыте даже к окнам уже подойти? — Тут он неожиданно весело рассмеялся. — Ну ниче! Мы вас всех сразу выпустим, сидите только тихо, не встревайте, пока мы разбираемся... И лапшу с ушей снимайте потихоньку — телевизор и радио объявляю от сегодня под запретом. Узнаем, что включаете... приедем, демонтируем оперативно, понятно? Головой думать надо, критически! Всему вас, баранов, учить надо...

Двигатель взревел, машина застонала ржавым металлом и с трудом поползла прочь, оставив после себя лишь клубы вонючего черного дыма, потрескавшийся асфальт и гнетущую недобрую тишину.»

Это было позавчера. Всего лишь позавчера! Как же быстро привыкает ко всему человек! Еще неделю назад все это показалось бы ей чем-то ненастоящим, чем-то выдуманным — сугубо литературным. Что по улице — по их улице — может вот так просто проехать самый настоящий танк; проедет — а назад так уже никогда и не вернется, сожженный бутылками с зажигательной смесью где-то в нескольких кварталах от их дома. Что соседи с первого этажа — еще недавно такие тихие, невзрачные мужички-строители, приехавшие на заработки — будут ломиться в двери ко всем подряд в поисках «шпиона», который якобы нарисовал на окнах подъезда какую-то «метку». Что приготовление еды у плиты, которая располагается у окна, превратится в опасную для жизни рулетку.

Но прошло два дня — и теперь это норма, привычный быт, мелкие жизненные неудобства. Да уж, никак не поспорить с ними — с самыми банальными истинами. Привыкает человек ко всему — но это еще полбеды; ужасно, что привыкает он как-то по-подлому, суетливо-поспешно.

Тут Мира заметила, что Данил уже выпустил из рук свою книгу и бесформенно расплылся по дивану. Может, и ей попробовать заснуть? Ну а что — все равно сирена со вчерашнего дня замолкла — и, судя по всему, навсегда. Девушка отложила блокнот и с удовольствием откинулась на мягкие диванные подушки.

***

Данил старательно вглядывался во тьму, пытаясь разглядеть циферблат часов. Они были прямо здесь, перед глазами — бодро отстукивали ровный ритм, наслаждаясь избытком энергии в свежей батарейке. Полпятого? Или это шесть? Да нет, если шесть, уже бы светало... Данил проснулся по привычке, вымуштрованный проклятой сиреной, словно дрессированная собака. Нужно было собраться с силами, встать и проверить время — если уже шесть, а сирена так и не замычала — это давало большие надежды. Вчера впервые за последние недели ничто не нарушило утренней тишины — и это еще могло быть совпадение, но два дня подряд — это уже система.

И тут вдруг в комнате стало светло, как днем. Весело заблестел сервиз в серванте, заискрились висящие в воздухе пылинки, стоящая на подоконнике ваза отбросила длинную черную тень. Циферблат часов показывал половину пятого. Стрелка неторопливо качнулась и успела на прощание щелкнуть свой последний «клац» — особенно звонкий, веселый и бесшабашный.

Сначала Данил обрадовался, что все-таки узнал время, не вставая с кровати. Но вот разъяренный Звук наконец догнал своего извечного соперника — Свет и со всего размаху врезался в ставший на его пути дряхлый пятиэтажный дом. Стекла комнат, что выходили на улицу, с истеричным звоном посыпались на дорогу, дрогнули толстые кирпичные стены, в квартире номер шестьдесят с грохотом рухнули на пол, разлетевшись вдребезги, большие настенные часы.

Но нет худа без добра — кошмарную персиковую штукатурку, что прикрывала угол четвертого этажа, словно яркая заплатка на темной ткани, — тут же снесло подчистую, и дом неожиданно приобрел более ухоженный и опрятный вид.