Глава шестая

Не звезды, а так — звездочки. Которые перед глазами мельтешат, если крепко зажмуриться. И совсем было не тепло, а очень даже холодно. Промозгло и сыро. Что это она себе такого навыдумывала? Мира прекратила жмуриться и открыла глаза.

Сначала показалось, что вокруг ничего нет. Дряной тусклый свет с трудом пробивался через едва прозрачные мутные окна, и оттого все вокруг сливалось в сплошную серую пелену. Так оно, впрочем, и было на самом деле — голые серые стены незаметно сливались с серым полом того же материала, плавно перетекали в дымчатую потолочную тень. И нигде — ни дверного проема, ни плинтуса, ни самой завалящей мебели... Даже окна ничуть не выступали над серой гладью и казались не более чем разновидностью стены.

Мира сердито постучала по полу кулаком. Раздался глухой звук пустоты; поверхность оказалась немного шершавой, но при этом глянцевой — будто бы взяли грязный, исцарапанный пластик да прямо так сверху и покрасили.

Коридор с обеих сторон растворялся в совершенно одинаковой бессмысленной серости, но Мира уже знала, что нужно делать. Не думая ни о чем, она безвольно ссутулилась и медленно поплыла по течению вдоль безликих берегов. Довольно скоро коридорная даль сгустилась и девушка уперлась в одинокую дверь. Не прекращая движения, она мельком взглянула на два тяжелых замка — и равнодушно повернула обратно.

Ее все несло и несло дальше, через мутные коридоры, пустые пыльные залы и выложенные обожженной глиной санузлы — и совсем ничего не встречалось на ее пути. Внезапно течение остановилось, и Мира застряла на месте. И тут же послышались первые звуки — глухие, неразборчивые; казалось, они доносились прямо сквозь тонкую неубедительную стену. «Тук-тук-тук-тук» — а затем какое-то невнятное бормотание. Иногда довольное, иногда раздраженное. И снова — «тук-тук-тук». Девушка осторожно приложила ухо к холодному шероховатому пластику — и точно, услышала бормотание удивительно четко:

— Восемьдесят семь на четыре... Нет уж, спасибо.

Гнусавый старческий голос прямо-таки сочился желчью. Снова стук — и снова комментарий:

— Двенадцать на один? Ого. Посмотрим-посмотрим...

После этого голос затих, лишь время от времени напевая вполголоса какую-то мелодию удивительно фальшивым образом. Этого Мира терпеть не стала и осторожно двинулась вдоль стены. И вот на тебе — тут же под ноги подвернулся какой-то глиняный горшок: больно зашиб палец ноги, с грохотом покатился по гулкому полу. Голос тут же пронзительно заверещал — да так, что и ухо к стене не пришлось прикладывать:

— Кто это там шляется? А ну вон отсюда!

Но Мира и не подумала убираться вон. Напротив, она быстро прошла по коридору до первого поворота, тут же обнаружила дверь, не раздумывая рванула на себя...

В лицо ударил ветер. Холодный, влажный, сильно пахнущий дождем — аж в носу зачесалось. За дверью был ветер, ледяные брызги, темная бурлящая вода вместо пола — а самого помещения больше не было. Остатки стен медленно сползали в кипящую пучину — и тут же растворялись в ней, не успевая даже утонуть. Как пенопласт в растворителе.

Впереди виднелись смазанные городские огни, но Мира не успела ничего рассмотреть — что-то легко и мягко подхватило ее под плечи и понесло обратно в здание. То ли это была внезапно поднявшаяся волна, то ли мощный порыв ветра... Дверь захлопнулась, и наступила тишина.

***

Тяжелая металлическая дверь распахнулась с театральным скрипом, и в нос тут же ударил острый запах озона. Еще минуту назад было тихо, душно и обыденно, и вот вам пожалуйста — ветер яростно гнет к земле молодые деревца, огромные толстые капли с громким плеском разбиваются о горячий асфальт; по пустым дорогам хищно рыскают пластиковые пакеты, катятся, восторженно подпрыгивая, одноразовые стаканчики... Июнь!

Возвращаться за курткой было лень, да и вообще — это же первый летний ливень в году! Нужно было как следует им насладиться. И Данил наслаждался — но только пока не переступил порога аптеки. Едва завидев его насквозь вымокшую физиономию, аптекарша бешено вскочила со стула и решительно ринулась навстречу, звонко шипя.

— Куда...

Данил робко улыбнулся и попробовал сделать осторожный шажок вперед:

— Ацетилсалициловая кислота... и эти, противовирусные нужны! А, и еще...

— Ноги... — продавщица, кажется, начинала задыхаться, — пол... только вымыли!

Молодой человек примирительно поднял руки:

— Хорошо-хорошо, я здесь тогда... Дождь там, понимаете? Так вот, еще градусник новый нужен, и...

Продавщица молча убежала в закрома аптеки, а затем вернулась с градусником и ткнула им в Данила, словно волшебной палочкой.

— Нету! Ничего нету! Градусник — последний, берете?

— Как нету?

— А вот так! Все обнесли! Чума какая-то у вас, что ли...

— ... а парацетамол?

— Не-ту! Ничего нету! Говорю же, все разобрали — и все за сегодня!

И тут неожиданно в аптекарше что-то надломилось — она как-то вдруг обмякла и заметила, едва не всхлипнув:

— Туда идите... — она махнула рукой, — в сторону стадиона по улице — там еще аптека, она во дворах немного; может, хоть там что-то осталось...

Мира лежала на полу, свернувшись клубочком — должно быть, все-таки свалилась с дивана, беспокойно ворочаясь в тяжелом полусне. Ветер громко хлопал деревянной форточкой, так и норовя разбить хлипкое стекло. Стол под окном блестел, покрытый россыпью крупных капель.

Данил легко поднял девушку и вернул ее на диван. Ее пробирал озноб, липкая кожа казалась ледяной. Юноша стиснул зубы — вот вам и проветривание, вот вам и «чистый воздух — залог скорейшего выздоровления»! А тут еще и аптеки. Ни в одной из трех аптек не нашлось ничего, кроме градусника и горчичников, которые он купил уже совсем непонятно зачем — просто от безысходности. Ох, как бы не пришлось вызывать скорую...

Вот уже вторые сутки девушка лежала в тяжелом бреду, ее сильно лихорадило. Температура постоянно скакала — огненный жар так быстро приходил на смену мертвенному холоду, что Данил даже перестал доверять старенькому градуснику, найденному в бездонном серванте. Во время коротких пробуждений от горячечного сна юноша насильно поил Миру теплым — она фыркала и пыталась протестовать, но сил у нее совсем не было. Периодически, когда жар становился уже пугающим, Данил заставлял девушку выпить жаропонижающее. Это всегда помогало — она спокойно засыпала, не комкая одеяло, не перекатываясь с боку на бок, не постанывая и не мыча сквозь стиснутые зубы. Но через время болезнь возвращалась — и, казалось, уже с новыми силами.

С того самого времени, как Данил привез лишившуюся чувств девушку на такси, еле отделавшись от растерянных стражей правопорядка, у него не было ни минуты свободного времени. Кто-то с детства вбил ему в голову, что самое главное при болезни — обеспечить чистоту, свежий воздух и обильное питье. Вот он и старался на совесть — драил пол шваброй и протирал пыль мокрой тряпкой по нескольку раз в день. Сегодня утром он так разошелся, что заодно вымыл начисто и все окна. Наверное, поэтому-то и хлынул ливень.

Сначала Данил собирался красиво оформить большую статью о своем расследовании дела «КАСКАДа» — с фотографиями, со ссылками на сторонние ресурсы; подробно описать их неожиданное задержание, а особенно — загадочный разговор правоохранителей. Но в итоге — в перерывах между приготовлением чая в промышленных масштабах и поддержанием квартиры в стерильном состоянии — просто махнул рукой, опубликовав черновик «как есть». Неизвестно, что подумали читатели, наткнувшиеся на эту бессмысленную мешанину фотографий ЮЦДКС, золотых цитат Марка Борисовича и почему-то чрезвычайно подробного описания внешности милиционера.

А когда Данил проснулся на следующий день, то еле-еле поднялся с дивана. Связал воедино показания градусника, плывущую перед глазами квартиру, острую головную боль — и пришел к неутешительному выводу. Как он будет присматривать за Мирой в таком состоянии? Определенно — никак.

Тогда юноша как следует постарался и составил довольно предусмотрительный план действий. Первым делом выпил таблетку аспирина — и дождался, пока она подействует. Затем вытащил из серванта свою записную книжку и не без приключений добрался до кухни. Там он принялся старательно звонить. Звонить было особо некому — близких друзей в городе не было, поэтому в ход пошли другорядные знакомые и дальние родственники. Тут-то план и провалился, причем с треском — никто; совершенно никто так и не взял трубку. Даже Игорь Иванович, который все равно не смог бы приехать в случае чего, — и тот безжалостно оставил Данила наедине со скучающе мычащей трубкой.

Тяжело выдыхая раскаленный воздух из посипывающей груди, он в панике взглянул на Миру — она лежала неподвижно, кожа ее казалась восковой. Выбора не оставалось.

— Алло! Скорая, двенадцатая, что у вас?

Данил, едва ворочая языком, принялся описывать ситуацию, но оператор — казалось, она и сама уже хрипела на последнем издыхании — вдруг нетерпеливо прервала его:

— Вирус у вас! Молодой человек, через своего врача обращайтесь, вам номерок дадут, мы не можем!

— Какой еще номерок? Я... я говорю...

— Ну номерок! С ним — в ближайший пункт гумпомощи. Получите лекарства.

Данил замолчал, отчаянно стараясь понять, что ему уместно на это ответить.

— Ааа...

— Молодой человек! Линию не задерживайте! Все у вас?

— Да... Да какой номерок! Говорю, еле до кухни дошел... Никого нет...

На том конце провода вздохнули; оглушительно загрохотала клавиатура.

— Адрес ваш?

Данил подобрался и старательно выговорил адрес.

— Фельдшеров не будет, и не думайте даже... Если будут проезжать по маршруту, могут завезти лекарства. Ожидайте!

— Так а что... когда?

— Не могу знать. Будьте здоровы!

На этом разговор и закончился. Данил беззлобно поблагодарил гнусаво мычащую трубку, просеменил в спальню и рухнул на диван. Его угасающий взгляд в самый последний момент зацепился за дверь в соседнюю комнату — такую соблазнительную, так манящую сладким ароматом тайны...

Диван всегда был паршивым — неудобным, скрипящим, с торчащими в разные стороны пружинами. Но теперь он показался Данилу и вовсе невыносимым. Лежать на нем было сплошным мучением — твердо, плоско, холодно. Он пощупал его рукой — и с горечью понял, что все это время диван был ненастоящим. Пластиковым.

Данил с трудом поднялся, охнув от затекшей до боли спины, и подозрительно прищурился. Первое, что бросилось в глаза в мутном сумеречном свете — большая черная лужа посреди комнаты. Она жила своей нездоровой жизнью — бурлила, пузырилась, расплескивала жирные смолянистые капли. Юноша поежился, борясь с внезапно подступившей к горлу тошнотой, и отвел глаза. Лужа тоже казалась ненастоящей, пластиковой. Как и стены, потолок, дымка уходящего вдаль коридора...

Но была еще дверь — слепым пятном чернела на сером фоне стены. Осторожно обогнув кипящую лужу, Данил подошел и подергал ручку — без особой надежды на результат. И действительно — вблизи стало видно, что она надежно заперта на два внушительных замка. Оставалась одна надежда — что в темном конце коридора все-таки найдется выход. Очень уж неуютно было в этом сыром полумраке; почему-то казалось, что ему строго-настрого было запрещено здесь находиться.

Юноша обернулся, но тут же замер как вкопанный. Лужа уже разрослась, поглотив собой весь коридор. Теперь все вокруг жило, двигалось, перекатывалось темными волнами. А бурлящая кромка уже приближалась к его ногам. Еще чуть-чуть — и долетят первые брызги... Этого допустить было нельзя, и Данил отчаянно прыгнул на дверь, выставив вперед ноющее со сна плечо.

***

— Так, не буянь!

Мира ткнула в бок беспорядочно вращавшегося Данила — он так и норовил сползти с дивана и грохнуться на пол. Юноша затих, и тогда стало слышно его дыхание — тяжелое, хриплое, горячее. Выпавший во время вращения градусник недобро подмигивал блестящим жидким металлом — не бойся, мол, смотри смело! Мира, поколебавшись, посмотрела — и в глазах у нее помутилось. Серебристая змейка, задорно ускользая от взгляда, уверенно подбиралась к отметке в сорок градусов.

— Ээээ! — испуганно протянула девушка, — ты что!

С трудом приподнявшись, она нашарила в груде фольги на тумбочке нужную пачку таблеток. Все ячейки, кроме последней, оказались пустыми. Мира скрипнула зубами — картина вырисовывалась прескверная, но думать об этом нужно было после... А почему бы, собственно, и не сейчас?

— Дурак! — раздраженно ответила она почему-то Данилу, и добавила, потрепав его за плечо, — пей таблетку!

Данил не реагировал — совсем. Веки подрагивали, кожа приобрела какой-то совсем уж лимонный оттенок, пальцы беспорядочно шарили по простыне. Девушка растерялась — и что ей теперь делать? В рот ему эту таблетку заталкивать? Так подавится же! А может, попробовать растворить ее в воде и так и залить...

Но в этот самый момент тяжелая болезненная тишина, царившая в квартире вот уже вторые сутки, внезапно лопнула и рассыпалась тучей звонких осколков.

— ЧЕТЫРЕ! ШЕСТЬ! ОДИН! ОДИН! ДВА!

Данил тут же открыл глаза — ох, нехорошие, пустые глаза — и попытался встать. Словно сломанный робот, он упорно приподнимался, падал обратно и снова вставал — не произнося при этом ни звука. Казалось, он не узнавал Миру, сердито пытающуюся уложить его обратно — он хотел сразиться с телефоном. АОН тоже никак не сдавался и терпеливо голосил, раззадоривая соперника.

Наконец Данил кое-как встал и заковылял на кухню, цепляясь за все, что оказывалось под рукой. Мира тяжело плелась следом, невольно вживаясь в роль секунданта. Юноша с трудом уселся на табурет и поднял истерически повизгивающую трубку. Из нее сразу послышался невнятный мужской голос — недовольный и раздосадованный. Данил один раз хрипло промычал в ответ и после этого уже слушал, не перебивая. Лицо его сделалось вдруг строгим и внимательным. Мире стало немножко не по себе.

Улучив момент, она сунула в руку юноше стакан и таблетку, и тот — ну хоть одной проблемой меньше — тут же послушно выпил и закусил, не отрываясь при этом от трубки. Разговор длился уже не менее получаса, и Мира начала всерьез задумываться, происходит ли все это на самом деле. В самом деле, что это за разговор такой? Один тараторит скороговоркой минуту за минутой, другой еще хуже — сидит сосредоточенно, гримасы строит, согласно кивает в трубку... Она уже хотела вмешаться и насильно проводить Данила к дивану, но тот вдруг веско сказал:

— Хмм!

И повесил трубку.

Когда они вновь вернулись на свою больничную койку, Данил выглядел уже значительно бодрее. Глаза перестали быть страшными и даже слегка заблестели, от тела больше не несло раскаленным жаром. Казалось, странный телефонный разговор снова вдохнул в него жизнь. А может, просто успела подействовать таблетка жаропонижающего...

— Ну? — Мира нетерпеливо насупилась, ожидая комментариев.

Данил устало махнул рукой и хрипло пробормотал:

— Марк...

— Что... Какой еще Марк?

Девушка нахмурилась — бредит, что ли? А тот собрался с силами и выдохнул:

— Борисович...

Мира собрала в кулак все последние силы и взбесилась. Псих на то и псих, чтобы докучать нормальным людям. Но Данил-то, Данил...

Зато ему полегчало. Лежал, растроганно пялился влажными глазами куда-то поверх пианино... И вдруг сказал:

— Мира... А давай дверь откроем...

Печально так сказал, но с теплотой в голосе. Точно бредил.

Но нет — он смотрел прямо на загадочную дверь квартиры номер шестьдесят — главную ее тайну. Мира вздрогнула — действительно, идея проникнуть в закрытую комнату в последнее время посещала и ее саму все чаще и чаще. Но сейчас нельзя, сейчас постельный режим... Сейчас еще не время. Чтобы как-то отвлечь Данила от двери, она вдруг, неожиданно для самой себя, выкинула тот еще фокус: достала из тумбочки дистанционный пульт управления — весь в остатках клея от изоленты и почему-то заключенный в полиэтиленовый пакетик — и ткнула в большую красную кнопку.

Сработало — в углу что-то зашипело, затрещало, и комната осветилась мягким синеватым сиянием. Данил оторопело посмотрел на девушку — как если бы она вдруг достала из-за пазухи праздничный торт с горящими свечами. Оно и неудивительно — никто и никогда не включал телевизор в квартире номер шестьдесят; его старательно огибали взглядом; для жильцов его попросту не существовало. Мира смущенно потупилась, прибавила громкости — и с экрана скорбно заговорила девушка с крайне серьезным скуластым лицом:

— ... специалисты до сих пор затрудняются ответить. Но куда более злободневный вопрос волнует граждан: когда — и вообще, можно ли — будет впоследствии снова есть свинину? Или, может быть, начинается новое время — без вырезки, ребрышек и шашлыка? Что же, мы можем выдохнуть: вирусологи сходятся во мнении, что как минимум сало без прорези...

Мира нахмурилась — это еще что за ерунда? Ладно, может быть, следующий канал...

— Вы не понимаете! — как раз перебивал собеседника здоровенный лысый дядька с откровенно подлым лицом. — У них там уже всё — конец. Так и должно быть — потому что о своих проблемах надо думать, а к другим не лезть! Развалили систему здравоохранения, идиоты, — получайте теперь. Трупы, понимаете, — сотнями тысяч вывозят фурами каждый день, и кремируют — чтобы скрыть масштабы. По старой доброй традиции. Это я вам точно говорю, у меня данные неопровержимые, они в проверке не нуждаются. И что я вам скажу — отлично это. Замечательно... Вы что же думаете, пчелы сами по себе вдруг взяли и вымерли?

Девушка опасливо покосилась на Данила — тот сидел, вытаращив глаза, в которых явственно читался ужас. Нормальная реакция организма на телевидение... Но все-таки, хоть кто-то вменяемый там найдется?

— ... берете салфеточку. Вот так, — полная улыбающаяся женщина радостно показала бумажную розовую салфетку, — и вот обычные резиночки для бумаг сюда — раз — и получается вот такая классная масочка для лица. И сэкономите, и из толпы выделитесь! Опять же, ну а что делать, если нужно выйти на улицу, а маски нет? Вот вам и решение!

Мира не стала проверять, насколько хорошо самодельная маска подходит к розовому платью ведущей и обессиленно откинулась на подушки. Ну и чушь. Эпидемия, маски, трупы... И все это, конечно, — данные неопровержимые, в проверке не нуждающиеся.

Побеленный, пронизанный трещинами потолок предательски покачивался, звуки снова доносились будто бы издалека... Попробовать, что ли, снова поспать?

Да какое там спать. Одежда мокрая, хоть выжимай; по жесткому полу тянет густой мерзлотой. Это, наверное, от двери — той самой, за которой ничего не было. Вон, трещины по откосам пошли — от них, наверное, и тянет. Мира встала, зябко обхватив себя за плечи, и снова бесцельно поплыла по лабиринту коридоров. С каждым поворотом сумрак все сгущался и наконец закономерно превратился в полноценную темноту. Но девушка и не думала поворачивать обратно — раз уж доверяться течению, так до конца...

И правильно сделала. На смену свету снова пришел звук — уже знакомое ей клацанье, ровное и мерное. Тук. Тук. Тук. К счастью, течение понесло ее прямо на звук и вскоре во тьме тускло зажглась бледная полоска света, выбивавшегося из-под двери. Мира нащупала ручку, рванула — и решительно вошла в комнату.

На этот раз комната действительно была. С полом, стенами и даже потолком, смутно угадывающимся в скупом освещении масляных фонарей. Она даже не была пустой: повсюду стояли высокие стеллажи и полки — не у стен, как принято, а просто везде, рядами; между ними в причудливом порядке располагались столы и стулья. Полки были под завязку забиты книгами и коробками, столы ломились от каких-то диковинных приборов и инструментов — и тем не менее Мира не могла отделаться от ощущения, что все это ненастоящее. Будто бы имитация; внешняя оболочка, лишенная всякой сути. Откроешь такую вот книгу — и вроде и буквы там будут, и в слова сложатся, и в целый даже рассказ — а смысла в нем не будет. Вернее, смысл будет — четко выверенный, неоднократно обоснованный и доказанный — а вот толку от этого рассказа не будет никакого.

Немного присмотревшись, Мира догадалась, отчего ей это вдруг так показалось. В комнате просто царил порядок — нечеловеческий, кощунственно идеальный порядок. Каждая колба и пробирка на столе, каждая книга и полка выполняли одну-единственную функцию: равномерно и рационально распределиться в пространстве. Только одно нарушало идеальную эргономику комнаты: она сама. И об этом ей тут же поспешили напомнить:

— Что такое? — взвизгнул из-за стеллажей гнусавый тенорок. — Что тебе нужно?

Мира обернулась на голос и вдруг увидела и самого его обладателя. Часть книжек на полке отсутствовала, и получалось своего рода окошко. «И это специально, — подумала вдруг Мира, — чтобы удобнее разговаривать с посетителями». В окошке виднелось разгневанное лицо — старчески сморщенное, близоруко сощуренное.

— Ну что встала? Вон отсюда, говорю! Ленточку, что ли, не видела?

Мира насупилась и ответила вопросом на вопрос:

— А что это вы клацаете постоянно?

От такой наглости тонкие брови деда поползли вверх. Он даже растерялся и от того ответил неожиданно спокойно:

— Да что же... Кости это, конечно.

И действительно, тут же показал кости, подняв ладонь на уровень окошечка.

— Ааа... — облегченно вздохнула Мира. — Игральные кости! Понятно.

Старик горестно махнул рукой:

— Да что тебе там понятно... Вот, видишь? Опять сорок один на шестнадцать. Никакой логики, никакой последовательности! Невероятное вероятностное распределение. Математическая неожиданность. Бред! А ей понятно...

— Так а что... — заикнулась было Мира, как дед тут же заверещал:

— Что? Да если бы действительно здесь, в Центре, было такое распределение, какого и в бурю не сыщешь, ты бы уже такого не спрашивала... Ты вообще бы ничего не спрашивала, будь здесь такое распределение! И уж не шлялась бы тут почем зря, и нигде бы уже не шлялась... Будь здесь, в Центре...

Вдруг он осекся и уставился на девушку, сощурившись изо всех сил. Наконец он медленно проскрипел:

— А ты что это, где-то вымокла, что ли? Вымокла, да так сюда и заявилась?

— Здесь и вымокла, — злобно бросила Мира, — у вас тут шторм в соседней комнате!

— Кто?

Старик застыл, и взгляд его вдруг сделался каким-то пустым. Но Мира и не подумала отступать:

— Вода! Вода у вас плещется в комнатах! Вернее, вместо комнат. Черт знает что такое!

Какое-то время старик молчал, а затем, не меняя выражения лица, неожиданно громко рявкнул:

— Вон! Вон отсюда, сейчас же!

Мира открыла было рот, чтобы как следует огрызнуться, но тут вдруг услышала новый звук. Везде: вверху, по сторонам, внизу — все капало и шипело, тихонько потрескивая микроскопическими пузырьками. Что-то за ее спиной бесшумно шевельнулось; заходили ходуном неверные огоньки светильников, заплясали длинные черные тени стеллажей. По шее пробежал колючий морозный ветерок. Уже зная, что увидит, а вернее — чего не увидит, Мира медленно обернулась.

И верно — не было больше ни двери, ни стены, ни даже длинного стеллажа у входа. Вместо этого от самого порога в ночную даль уходила бескрайняя водная гладь; у горизонта она задиралась вверх, подпирая собою небо, которого даже уже и не было видно. Тут и там в густом от капель воздухе мутными пятнами светились желтые городские огни. Они гасли один за другим, по очереди — в каком-то непонятном, но вполне определенном порядке. Стоявший неподалеку уличный фонарь вдруг задрожал, затрясся — и вдруг бесшумно провалился в черноту. Огонек горел до последнего, и потому было видно, как бесшумно растворялся фонарный столб, как рябь под ним тут же схватывалась блестящей ледяной коркой. Потом послышался отдаленный звон разбитого фонарного стекла — и огонек погас.

Мира вцепилась в опору стеллажа — она оказалась из такого же глянцевого и шероховатого пластика — и искоса взглянула на старика. Тот и не думал паниковать; внимательно листал бумажки, исписанные мелким убористым почерком.

— Вы что? — Мира никак не могла подобрать нужных слов. — И это что?

Старик, не отрываясь от записей, ожесточенно заметил:

— Ничего!

— Вы с ума сошли? Да оно же...

Бумаги звонко шлепнули по столу.

— Это невозможно! Центр никогда не пересекал предела Гутта! И сколько раз тебе говорить: вон отсюда! Ты что думаешь, я здесь...

Но Мира уже ничего не думала. Пол под ее ногами вдруг мелко и мягко задрожал; послышался тяжелый низкий вздох, лязганье, звон разбитого стекла — и все наконец-то закончилось.

***

Часы громко тикали, и каждый проклятый «тик» отдавался гулкой болью в многострадальной голове Данила. Это было хуже всего — хуже температуры и озноба, кашля и ломоты во всем теле. Головная боль мучила его так долго, что уже не получалось даже сделать вид, что ее нет. Сколько уже прошло — неделя? Месяц? И каждый день, каждую секунду — безжалостные железные клешни сжимали виски, били по темени тяжелые кузнечные молотки, ввинчивались прямо в мозг длинные зазубренные шурупы. Сейчас бы таблетку... А еще лучше — капельницу! Вымыть к чертовой матери всю эту гадость, текущую по венам, наполнить свежим физраствором... С витаминами!

Данил сглотнул горькую слюну, посмотрел на мерцающий в полутьме монитор и поморщился. Виски тут же сдавило с новой силой, а красный крестик в углу экрана никуда не пропал — и, казалось, даже наоборот — издевательски расползся, вытеснив собой индикаторы громкости и раскладки клавиатуры. Что же, придется теперь привыкать к миру без интернета? Юноша задумался. А ведь не так уж он был бы и плох, такой мир. С блогом, конечно, пришлось бы распрощаться — как и с мечтами о независимом онлайн-издании... Зато можно было бы попробовать написать книгу! Данил представил себе мир, в котором люди поголовно читают книги, и на всякий случай залпом осушил стакан воды. Чего только в больную голову не придет!

Пора было возвращаться к работе. Работу эту пришлось придумать, чтобы хоть как-то сохранить волю к жизни. Заключалась она в следующем: каждый день (обычно около полудня) страшный железный обруч, круглосуточно сжимающий голову, немного слабел, поддавался — и тогда Данил писал. Интернета не было — еще с самых незапамятных времен начала болезни — и писать приходилось попросту, в блокнот. Ничего ценного или интересного в этих заметках не было. А о чем напишешь, сутками валяясь в постели? Про проклятую закрытую дверь напротив? Но все же становилось как-то спокойнее. Данил перелистал документ в самое начало и начал перечитывать.

«Телевизор включать зареклись, рассчитывая на компьютер... Да только интернета, оказывается, нет. Ну тогда черт с ними.

Сегодня Мира наконец захотела есть, и я сделал ей вермишель быстрого приготовления. Всегда ненавидел вермишель, но сейчас заходит неплохо — жидкая, горячая, соленая. Других продуктов, считай, нет, да и сил их готовить тоже нет.

В комнате у нас вот уже какие сутки подряд царит полумрак — шторы наглухо задернуты. И вот мне сегодня взбрело в голову выглянуть на улицу. Ужасная получилась глупость — вроде бы и пасмурно, а в глаза шибануло так, что чуть сознание от боли в голове не потерял. Задернул шторы поплотнее.»

Данил отвел глаза от экрана и осторожно прильнул лбом к лакированной поверхности стола. Это помогло — тут же стало легче, но буквально на долю секунды. Время передышки, отведенное на работу, явно заканчивалось — стальной обруч на голове затягивался с новой силой. Но ему вдруг почему-то стало интересно — что же он там писал дальше?

«Вообще, нам сильно повезло. Болезнь идет волнами — состояние скачет от паскудного до ужасного попеременно — то у меня, то у Миры; но не одновременно. Поэтому мы можем худо-бедно следить друг за другом. Жаропонижающие таблетки закончились, и теперь каждый приступ переживаем на нервах. При температуре около сорока я не придумал ничего лучше, чем просто протирать тело мокрыми тряпками. Вроде помогает. Также я придумал коктейль из воды, соли, сахара и лимонной кислоты — вот и пьем его целыми днями. А, и еще едим уголь, но Мира им плюется.

Трижды звонил в неотложку — не берут трубку. Работает автоответчик с каким-то сообщением, а что говорят — хоть убей, непонятно.»

Тут вдруг за окном послышалось деловитое пыхтение дизельного двигателя и уже привычный монотонный голос громкоговорителя. Кстати, когда это началось? А, вот!

«Сегодня проснулись оба довольно бодрые, температура тридцать восемь и пять. Разбудил нас новый, непривычный для нашего изолированного мирка звук. За окном, где все последнее время стояла мертвая тишина, вдруг началась какая-то возня. Чей-то недовольный голос, усиленный громкоговорителем, бубнил настолько неразборчиво, что мы с трудом уловили суть послания. Сначала он бормотал, что в ряде регионов страны введен режим чрезвычайного положения — «для поддержания общественного порядка». Вместе с ним заодно — комендантский час. На этом моменте он еще смутился, потому что точного времени этого самого часа явно не знал. Потом бубнил что-то про какие-то плавающие графики, которые при этом почему-то зависели от района города, про настоятельную рекомендацию вовсе не покидать квартир, про какую-то «сознательность» и даже про «долг» — короче, явно и откровенно завирал.

Словно в насмешку над самим собой, он тут же заявил, что продукты питания и товары первой необходимости граждане смогут получить, обратившись в мобильные пункты гуманитарной помощи, — и долго зачитывал адреса ближайших пунктов. Как граждане должны были туда попасть, не попав под комендантский час — непонятно. Впрочем, под конец голос и сам, кажется, смекнул это и устыдился. Скомкал свою пространную речь и заметил, что граждане, не имеющие возможности самостоятельно обратиться в пункт гуманитарной помощи, могут оставить заявку на доставку наборов первой необходимости на дом.

Тут-то и произошло самое нелепое — он скороговоркой протараторил какой-то номер телефона — который, разумеется, никто не то что не записал, но даже и не расслышал — и был таков. Взревел мотор, и за окном осталась лишь привычная душная тишина.»

Три дня подряд после этого случая они отчаянно пытались записать злополучный номер. На четвертый день Данил стал подозревать, что никакого номера попросту не существует — как и самой гуманитарной помощи, — а хамоватый громкоговорящий мошенник попросту увиливает. Тогда мошенник сообразил, что его разоблачили, и совсем перестал приезжать во двор со своими проповедями.

А спустя еще несколько дней наконец произошло какое-никакое событие — вот как он его тогда описал:

«Тот день был одним из худших за последнее время. Температура, правда, не выходила за рамки приличий — держалась потолка в тридцать девять. Но голова болела как никогда раньше.

И вот стоило мне наконец большими усилиями нырнуть в тяжелый полусон-полубред, где я рассчитывал хоть немного отдышаться, как какая-то наглая птица села мне на плечо и начала заливисто кричать прямо в ухо. Пришлось проснуться, но оглушительное щебетание почему-то никуда не делось. Даже Миру разбудило. Ситуация прояснилась, когда птица, внезапно замолкнув, вдруг со всей силы врезала кулаком по входной двери и заорала хриплым басом:

— А ну открывай! Милиция пришла.

Тогда я подошел к двери и заглянул в глазок. Разумеется, в глазке ничего не было видно, но чуялось там, на лестничной площадке, что-то такое масштабное, системное, государственное. Я открыл дверь — хуже уже все равно быть не могло — и сразу уперся взглядом в огромного форменного детину с красной мордой, на одну десятую прикрытой крошечной и очень чумазой медицинской маской.

— Шестьдесят? — злобно спросил милиционер, посверкивая больными красными глазами.

Я подтвердил, а затем и удостоверил этот факт собственной подписью. От этого страж закона вдруг взорвался таким страшным чиханием, что я еле от него увернулся. Он сделал вид, что ничего не произошло, и молча отошел вверх по лестнице, сосредоточенно водя пальцем по планшету. Разобравшись в хитросплетениях казенной бюрократии, он гаркнул:

— Тут четыре человека!

Тут же из-за его плеча выскочил мужичок в оранжевом жилете — невзрачный, усатый, явно любивший закусить. Он жизнерадостно поправил маску на подбородке, зачем-то поплевал на руки, сказал «Уф» — и принялся перетаскивать в квартиру номер шестьдесят какие-то тюки и коробки, бесцеремонно топчась грязными ботинками по нашему светлому коврику.

Я, еле поспевая за происходящим, попытался было объяснить, что нас тут никак не четверо, а не более чем двое, на что мужичок сморщился и деловито заметил:

— Ээээ...

Милиционер же задумчиво посмотрел на меня и согласился с мужичком:

— Дурак... Это ж еда!

Я не стал спорить и решил выудить из него хоть какую-то информацию. Для начала попытался узнать, когда можно выходить на улицу.

— Известно когда! Не скоро.

Тогда я спросил, как заказать лекарства, и получил в ответ лаконичное:

— Известно как! По телефону.

Тут же выяснилось, что сам номер телефона ему как раз-то и неизвестен.

Спустя минуту процессия уже двинулась на пятый этаж, а я так и остался стоять наедине с трофеями. Я даже...»

Со стороны дивана послышался сдавленный стон. Данил поспешно выключил компьютер и заспешил на помощь Мире — похоже, приближался очередной кризис. Грудь девушки тяжело вздымалась, изо рта вместе с горячим воздухом вырывалось какое-то подозрительное поскрипывание.

Данилу вдруг стало страшно. Почему-то именно сейчас он вдруг в полной мере осознал, как опасно и непредсказуемо было их положение. Уже какую неделю в их телах бушуют разрушительные воспалительные процессы, в вязкой густой крови копятся невыводимые токсины, отчего болит каждая мышца, каждая клетка... Молодые здоровые организмы могут бороться долго, но на одних морально-волевых такую болезнь явно не перебороть. Нужны были медикаменты, и срочно.

Юноша запустил руки в волосы, отчаянно стараясь вытащить из головы хоть какую-нибудь, хоть самую захудалую идею. Постояв так с минуту, он достал из тумбочки кошелек, пошел в прихожую и стал обуваться. В их подъезде двадцать квартир, в каждой из которых живут люди — а вдруг у кого что-то еще осталось? Можно предложить десятикратную... нет, тридцатикратную цену! Данил наскоро пересчитал банкноты, распахнул входную дверь и застыл.

Прямо в лицо ему смотрело черное отверстие ствола штурмовой винтовки. Винтовку сжимал в зеленых резиновых пальцах такой же зеленый резиновый человек. О том, что это именно человек, говорили его выпученные голубые глаза, поблескивающие за выпуклым стеклом шлема. Боковым зрением, не отводя глаз от оружия, Данил заметил, что сбоку от него стоят еще два таких же резиновых — только в отличие от первого, эти были ярко-оранжевыми.

— Тьфу ты черт, напугал! Сдурел, что ли? — прогудел зеленый из-под шлема, опуская ствол.

Оранжевые оторвались от своих дел и наконец обратили внимание на Данила.

— Ты из шестидесятой? Заждался? Ручку держи. Вот, видишь, где галочка... Это тебе по заявке. Если нужно будет дополнительно, вот здесь поставь подпись еще... та куда лезешь, дурак, вот, галочку тебе поставлю... Ну все, будь здоров!

А зеленый несмело добавил:

— И на улицу не вылазь, понял? А то во!

Он выразительно помахал автоматом перед лицом у Данила, и вся резиновая делегация поспешно удалилась, грохоча по ступеням тяжелыми ботинками. Данил ошалело смотрел на полиэтиленовый пакет, блестевший алюминиевыми упаковками, стеклом ампул, склянками и пузырьками.

***

Самая последняя, невысокая и короткая, волна бережно подхватила Миру и осторожно опустила на что-то мягкое, теплое и пахучее. Девушка инстинктивно вцепилась в него руками, сжала пальцами изо всех сил...

Это была земля. Ее родная земля — сильная, спокойная и надежная.

Мира шумно выдохнула. Из груди вместе с дыханием вылетели последние капли воды — и вдруг все прошло разом. Прошла тошнота от бесконечной болтанки на гребнях, прошел озноб, разбежались болезненные мурашки. Даже волны, омывающие ее ноги, перестали жечь колючим холодом, сводить судорогой мышцы; превратились в самые обычные прибрежные волны — теплые, мутные и пенные.

Разве что правая рука все еще ныла, отдавалась тупой болью на сгибе локтя — наверное, ее сильно ушибло при падении. Но это ерунда. Главное, что она снова дома. Дома!