Глава третья

Квартира номер шестьдесят — та, что располагалась на третьем этаже дряхлого пятиэтажного дома всем знакомой конструкции, на самом деле была двухкомнатной. В той комнате, что была обращена во двор, находилась масса интересного: во-первых, лакированный сервант — этот вечный алтарь забытых реликвий; далее старый скрипучий паркет, зачем-то выкрашенный темно-красною краской; полусамодельный двуспальный диван; фортепиано сомнительного качества и, наконец, внушительных размеров письменный стол. Первое время обитатели комнаты обходились вовсе без стола, пока совершенно случайно не заметили, что безликий лакированный параллелепипед, стоявший у окна, на самом деле способен развернуться в просторную трехметровую столешницу. Это почетное место обитатели выделили своей главной ценности — старенькому персональному компьютеру.

А вот что было во второй комнате квартиры номер шестьдесят, выходящей окнами на улицу, — никто не знал, потому что дверь в нее была надежно закрыта аж на два солидных замка. В принципе, там могло оказаться все что угодно — от склада ковров до портала в постапокалиптическое будущее. В пользу первого предположения следует заметить, что в первой комнате ковра не было, — ну а где вы видели съемную квартиру без единого, хоть бы и самого захудалого коврика?

Эта самая закрытая дверь и стала той изюминкой, что выгодно выделяла квартиру номер шестьдесят на третьем этаже среди всего городского рынка аренды недвижимости. Хозяева понимали, что жильцам придется туго — постоянно смотреть на загадочно запретную дверь, сгорая от любопытства, — и поэтому, будто бы в извинение, поставили такую сладкую цену, что Данил не раздумывая заключил долгосрочный договор аренды. Даже не уведомил об этом Миру, — но та, впрочем, и не обратила ни малейшего внимания ни на дверь, ни на сервант, ни на отсутствие стола. Еще бы — настоящее пианино! Прямо в ее комнате!

Акустическое фортепиано в съемной квартире — штука тонкая; тут надо понимать. Есть два ключевых момента: первый связан с соседями и зависит полностью от удачи — что за люди, насколько сердобольны, насколько терпеливы. Здесь Мире, как и всегда, крупно повезло — сверху жила совершенно глухая старушка; соседей же снизу вообще никто и никогда не видел. А вот второй нюанс — это уже вещь психологическая: ни в коем случае нельзя выказывать ни малейшего интереса к инструменту при хозяевах. Иначе — увезут. Увезут, как пить дать, увезут!

И девушка старалась изо всех сил. Во время приема квартиры она ходила всюду и расспрашивала обо всем на свете; заглядывала под сервант и под диван; спрашивала что-то про льготные тарифы на газ; добилась разрешения на использование чайного сервиза... Взгляд ее так старательно огибал громоздкое, занимавшее чуть ли не четверть комнаты пианино, что Данил еле-еле сдерживал смех и от этого так кривился, что периодически ловил на себе подозрительные взгляды хозяев.

Так вот, в квартире номер шестьдесят — а именно, в комнате номер один — было очень тихо, несмотря на время. То есть несмотря ни на приближающийся полдень, ни на то, что само время сопровождало свое движение довольно громким стуком механических стрелок.

«Как в деревне, — вдруг подумалось Данилу, — нужно еще радио включить». Он, вероятно, имел в виду старую «радиоточку» — небольшую коробочку с торчащей из нее вилкой, которая прямо так и втыкалась в специальную радиорозетку. В квартире действительно была радиорозетка — на кухне, близ холодильника; наверняка имелась и сама радиоточка. Где-то на антресолях или в серванте — где же ей еще быть?

Но на дворе уже шел век двадцать первый, и поэтому Данил вдавил круглую пластиковую кнопочку с зеленым светодиодом. Комната сразу наполнилась разнообразными звуками, заглушившими и треск часов, и сладкое посапывание со стороны дивана. Сначала что-то тонко и жалобно пискнуло, и сразу же вслед за этим послышался воинственный железный клекот какого-то зловещего механизма. Дальше — интереснее: с треском прокатилась волна миниатюрных электрических разрядов, и по затененной шторами комнате разлилось мягкое голубое сияние. Еще немного — может, минута, максимум — две, и механическое пианино из динамиков протрубило свое теплое, но немного меланхолическое приветствие. Запахло жженой пылью.

Данил открыл интернет-обозреватель и молниеносным движением ввел адрес в адресную строку. Оглушительный щелчок мыши, — и вот перед ним уже громоздился огромный радиотелескоп. Еле-еле влезал в экран. Фотографии объективно хороши — тут не придерешься. Но вот сама статья... Слог у автора блога был ни к черту.

Автор растерянно оглянулся по сторонам, будто ища поддержки. Поддержки не нашлось, и поэтому он решительно отодвинул мышь в сторону, принявшись за тосты с кофе. Ну да, выходила дрянь. Так это потому, что писать решительно не о чем! Вот если бы случилось чего...

Тут же и случилось: по квартире разлилась заливистая трель, и оглушительный женский голос заорал что было мочи:

— ЧЕТЫРЕ! ШЕСТЬ! ОДИН! ОДИН! ДВА!

Все бросились врассыпную. Это был АОН — Автоматический Определитель Номера! Тост попытался плюхнуться обратно в тарелку, но промахнулся; Данил ринулся навстречу воплям, но по пути задел мышь, — и та с грохотом шмыгнула куда-то под стол.

Шипя как бешеный чайник, юноша подскочил к телефону и попытался его успокоить. В спешке он клацал все подвернувшиеся ему под руку кнопки, и на каждое нажатие АОН яростно огрызался:

— ШЕСТЬ! ОДИН, ОДИН... ДВА!!!

Наконец Данил взял себя в руки и догадался поднять трубку. Телефон тут же интеллигентно замолк, и из динамика послышалось приглушенное шипение. На том конце провода кто-то молчал, старательно дыша в трубку. Наконец немолодой мужской голос недоверчиво осведомился:

— Ммм... Куда я звоню?

Это прозвучало как обвинительный вердикт судьи — очень уверенно и очень недовольно. Растерянный Данил впервые в жизни столкнулся с таким железобетонным апломбом, и потому просто продолжал молчать, испуганно разинув рот. Допрос тем временем продолжался:

— Это райотдел милиции?

— Нет, это квартира...

— Ааа... Вон как, — голос злорадно хмыкнул, — квартира. Ну то есть я номером ошибся, получается.

— Ну, наверное... А вы какой набирали?

На том конце трубки причмокнули, вздохнули и объяснили очень терпеливо:

— Вот... вы скажите для начала, куда я звоню? Какой номер ваш?

Данил послушно назвал номер, беспокойно оглядываясь в сторону дивана. Кажется, Мира и не думала просыпаться, несмотря на весь этот сыр-бор. Таинственный абонент радостно воскликнул:

— Три–семьдесят один–пятьдесят семь? Ну так а я звоню пять–семьдесят один–шестнадцать! Это райотдел милиции.

Данил собрался уже было попрощаться и положить трубку, но тут его внимание привлек клочок бумаги, лежавший около телефона. Это была та самая бумажка с номером экс-сотрудника «Сатурна», заботливо выданная ему позавчера Игорем Ивановичем. Юноша нахмурился. Подождите-ка...

На том конце провода молчали, явно готовые положить трубку в любой момент. Вдруг Данил вытаращил глаза и воскликнул:

— Подождите!

— Да понятно все. — голос торжествовал. — До свидания!

— Эээ! Марк... Борисович! Секунду! Это же вы?

Из трубки неслось мерное шипение, перемежаемое потрескиванием телефонной линии. Данил затаил дыхание и ждал. Наконец снова послышался голос. Голос чеканил слова, тщательно выговаривая каждый звук:

— Мда. Теперь вы уже, как я понимаю, не квартира.

— Да нет же, Марк Борисович, вы не поняли, я сам вам только собирался звонить... Мне ваш номер дали, а тут вы сами...

Тут Данил понял, что нет... да и не может быть совершенно никаких рациональных объяснений тому, что знакомый Игоря Ивановича вдруг решил сам позвонить ему, называя при этом их квартиру райотделом. От этого он еще больше растерялся и совсем уж запутался. Но Марк Борисович — а это, без сомнения, был именно он, и не кто иной — сомнений не знал:

— Ну ладно... Давайте только не будем вот это разводить; четко давайте, по делу. Итак. — Из трубки послышалось шуршание бумаги. — Два месяца назад я писал, значит, в прокуратуру, от семнадцатого марта бумагу присылал. Ответил мне такой... как там его, Базика, что ли — вы понимаете, да? Фамилия Ба-зика, имя — Бо-рис, ну то есть бред больного... Бумагу мою, разумеется, спустили — обращайтесь, мол, в областную. В областную звоню — молчат. Я серьезно! Трубку берут и вот просто молчат. Ну как в таких условиях разбираться? Ну, думаю, давайте помолчим. Посидели-помолчали, мне уже просто смешно стало; бросил трубку, звоню обратно этому их Базике. Он — туда-сюда, вот этот, собственно, ваш телефон дает. Ваша фамилия, я извиняюсь, какая?

Оглушенный Данил почему-то вдруг пробормотал:

— Данил...

На том конце провода крякнули, по бумаге заелозил карандаш.

— ... Ага. Данилов, получается. Ну а мне говорили, начальник райотдела будет у вас... ммм... Ма-ла-нич, прости Господи. Я, конечно, понимаю, что это он так снасмешничал, ну да кто ему судья... вы записываете?

Данил совершенно не понимал, что именно ему нужно записывать, но послушно взял в руки карандаш:

— Гэ-Эр-двенадцать от сем-над-ца-то-го марта. Это ответ, получается, должен был прийти касательно бумаги из прокуратуры, вот его как минимум сейчас нужно...

Данил слушал и слушал — а понимал с каждым словом все меньше. Наконец он заставил себя вырваться из этой трясины и попытаться развеять туман, все плотнее сгущавшийся над этой в высшей степени подозрительной беседой.

Десять минут ушло у него на доказательство того, что он все-таки не райотдел, а самая обыкновенная квартира; еще десять — на объяснение, кто он такой и откуда, пусть и заочно, знает Марка Борисовича; далее пять минут были потрачены абсолютно впустую в попытках выяснить, как вообще могло случиться столь странное совпадение. Наконец, всего за какую-то там половину часа словоблудия и демагогии Данил сумел добиться от Марка Борисовича согласия на «своего рода интервью». Звучало оно так:

— Ну хорошо-хорошо, приходите, конечно, но...

За этим последовала красноречивая... пауза? Нет, конечно! Просто небольшая история. Что-то о производственных браках, печальных последствиях деколонизации малоразвитых стран и «доении божьей коровы». И ведь надо же — история показалась Данилу цельной, с уверенным сквозным лейтмотивом и даже каким-то подобием морали. В завершение ее рассказчик вдруг оборвал себя на полуслове и без лишних экивоков положил трубку.

Данил тупо уставился на неожиданно затихший телефонный аппарат. Красные подрагивающие цифры на экранчике смущенно сообщали, что разговор длился сорок с лишним минут. Тут юноша с содроганием осознал, что не помнит практически ничего из сказанного. В панике он начал копаться в груде обрывков бумаги, на которых предусмотрительно делал заметки. Здесь было и пресловутое «Гэ-Эр-двенадцать», и философское «по пяткам били нас в Египте», и даже лаконичное «Данилов?». Наконец он выудил нужную бумажку, которая гласила: «Пятница, курятник, кабинет сто два». Сперва могло показаться, что информации в ней содержалось немногим больше, чем во всех остальных, но Данил облегченно вздохнул и торжественно понес ее в комнату — там, хлопая тяжелыми со сна ресницами, его ждала Мира, готовая выслушать отчет во всех подробностях. Увы! Ее ждало большое разочарование.

***

Тем временем на другом конце города, на пятом этаже дряхлого пятиэтажного дома всем известной конструкции, в квартире номер девятнадцать, что была однокомнатной, — вовсю кипел рабочий процесс. На невероятно крошечном письменном столе — в самом уголку, свисая над краем столешницы — стоял затертый телефонный аппарат с автоопределителем номера. Все остальное же пространство было выделено под аккуратные стопки бумажных квадратиков; на каждом из них были прилежно выведены пять цифр телефонного номера. Никаких комментариев или хоть бы пометок к этим номерам при этом не прилагалось.

Если бы Данил мог внезапно оказаться в этой самой комнате, то хотя бы одной загадкой для него стало бы меньше. Он бы увидел, как Марк Борисович задумчиво взглянул на квадратик с его — Данила — номером, лежащий в его руке, отложил бумажку в огромную кучу отбракованных номеров и сварливо пробормотал вполголоса:

— Ну понятно! Это и получается тот Данилов, про которого Игорь говорил. Про «Сатурн» он хочет узнать, ага. А я вообще-то про это уже третий месяц в прокуратуру талдычу; они, значит, молчат, потом дают номер Маланича, а он, оказывается, теперь уже и Данилов... Ну хорошо-хорошо, хотите — давайте подыграю! Мне же лучше.

Мужчина вздохнул и взялся за следующую бумажку с номером. Перед тем, как раствориться в воздухе, оказавшись снова в своей квартире, Данил мог бы напоследок крикнуть Марку Борисовичу, что странный параллелепипед, за которым тот сидел, на самом деле можно развернуть в удобный и просторный письменный стол.