Глава вторая

Огромный белокаменный дворец культуры спал. Спали массивные, тающие в темноте колонны; спал дерзкий звездчатый фронтон; тихонько поскрипывал во сне старый, повидавший жизнь квадратно-фигурный паркет. Город снаружи лишь только начинал погружаться в сумерки, но под гордыми греко-римскими сводами уже давно царила тьма. Ей гармонично вторила звонкая космическая тишина, которую лишь слегка — совсем чуть-чуть — нарушало беззвучное поскрипывание паркетных досок.

Казалось, никому, ни одному человеку в мире, не было больше дела до широких мраморных ступеней, помпезных золоченых люстр, литых чугунных решеток, барельефов, лепнины, карнизов... Дом культуры был списан. Не на бумаге — он просто был теперь никому не нужен. Дворец знал это и покорно мирился со своей участью, доживая свои последние годы в тихом умиротворении. Впрочем, стоит заметить, что все же было несколько человек, готовых скрасить его одинокие дни и иногда — ночи. Вот и даже сейчас — если хорошенько присмотреться, то можно заметить, как из замочной скважины высоченных двустворчатых дверей на втором этаже в глухую коридорную тьму пробивается осторожный лучик желтого электрического света. Но из-за дверей не доносится ни звука — ведь изнутри они плотно обшиты несколькими слоями поролона, ковролина и еще Бог весть какого тряпья. Что там происходит — загадка.

А вот вдруг откуда-то снизу, издалека, разносится совершенно неопределенный звук. Громкий, мутный, тревожный. Ага! Это человеческий голос — раздраженный, скрипучий и сонный. Разобрать слова сложно — они десятки и десятки раз отражаются от полированного бетонного пола, сталкиваются друг с дружкой и теряются где-то на высокой потолочной орбите.

— ... Куда... да... да... да... — доносятся рваные обрывки эха. — Нельзя!.. зя... зя...

Ну теперь все понятно. Это женщина, в настоящий момент исполняющая роль сторожа. У нее много ролей в этом дворце — от уборщицы до заместителя администратора, но сейчас она — страж ворот, наделенный особыми полномочиями и глубиной ответственности.

Увы! Линия обороны явно прорвана — вот уже слышно чьи-то торопливые шаги, звонко отдающиеся в необъятных просторах. Звуки все приближаются и приближаются — цок, цок, цок — и вот-вот должен показаться тот, кто их издает, но нет. Здание, судя по всему, поистине бесконечно. Только спустя долгую минуту наконец из-за угла показывается темный силуэт на фоне серости уходящего вдаль пространства. Силуэт какой-то не совсем человеческий — с непропорционально узкой длинной головой и коротенькими ножками. Фигура подходит к загадочно молчащей двери и решительно толкает створку.

Каждая закрытая дверь теряет всю свою соблазнительную, манящую ароматом тайны ауру, стоит только заглянуть внутрь — даже если одним глазком. Обычно в таких случаях вы просто видите горы пыли, шины от велосипеда, батареи закатанных банок и обязательно что-то, завернутое в газету.

Высокая двустворчатая дверь распахнулась, и в комнату широким шагом вошла золотоволосая девушка столь миниатюрной комплекции, что висящая у нее за спиной бас-гитара выглядела до нелепого гигантской — по меньшей мере сопоставимой в пропорциях с контрабасом. Если бы она зашла в эту комнату впервые, то, несомненно, немало удивилась бы, не обнаружив ни шин, ни банок, ни даже чего-либо, напоминающего газеты. Пыль, правда, была — причем в изрядном количестве. Везде: на огромных колонках эпохи диско, на просторном каменном подоконнике, усыпанном проводами, на тускло переливающихся тарелках барабанов, на широком письменном столе — и даже на седой лысеющей макушке единственного обитателя этой комнаты.

Администратор репетиционной базы, всем известный и почитаемый Дмитрий Михайлович, раздраженно зыркнул на внезапную посетительницу и зачем-то отряхнул свой знаменитый полосатый свитер. Посетительница, в свою очередь, зыркнула на него в ответ и зачем-то заглянула ему за рукав. Там — ах ты черт, все-таки на газетке — стояла початая бутылка коньячку. Девушка уперла свои ледяные серые глаза в администратора и сделала первый выпад:

— Извините!

И Дмитрий Михайлович сдался. Расплылся в суетливой улыбке:

— Ааа... — тут он запнулся, но затем снова просветлел. — Милочка, забыла что-то?

— Я Мира. Ми-Ра. Мирослава.

Девушка было насупилась, но тут же вспомнила, что и сама не знает, как зовут администратора. Все на этой планете называли его просто Михалычем. Тот вопросительно смотрел на нее, и она добавила, смягчившись:

— Сотовый забыла.

— Что, прости? А... Ну, давай поищем! Что-то ты какая-то сегодня была невеселая. Случилось чего?

Не дождавшись ответа, он с кряхтением поднялся и зажег дополнительную лампочку под высоким гипсовым потолком. Светлее от этого совсем не стало, но почему-то стало уютнее. Мира яростно копалась в змеиных клубках шнуров, заглядывала под барабаны и уж совсем не пойми зачем, выглянула в окно на улицу, перегнувшись через подоконник. Сотового нигде не было. Дмитрий Михайлович просто стоял, уперев руки в откормленные бока, и сокрушенно качал головой. Девушка метнула на него тоскливый и укоризненный взгляд, и тот вдруг хлопнул себя по лбу:

— Вспомнил! Ну, Мира, это твой последний шанс, пойдем.

Он с трудом протиснулся через нагромождение микрофонных стоек и подошел к большому серому синтезатору. Очередная загадка: по какой-то причине этот инструмент был единственным предметом в комнате, полностью свободным от пыли. Впрочем, загадка тут же разрешилась: Михалыч любовно погладил серебристый бок, завороженно глядя на желтоватые клавиши и миниатюрный жидкокристаллический экранчик. Потерянный телефон лежал тут же, зажатый между корпусом и пюпитром, но мужчина, казалось, забыл обо всем на свете, наслаждаясь причудливой мозаикой разноцветных кнопок на панели управления.

Мира радостно подскочила, схватила мобильник, пробурчала что-то вежливое — и собралась уже улизнуть, но тут Дмитрий Михайлович повернул к ней свое растроганное порозовевшее лицо и мечтательно начал:

— Эх, Милочка... Ми-Ра! Вот понимаешь? Вот это инструмент. Рояль. Орган! Берешь, кнопочку нажимаешь — пожалуйста, реверберация. Можно рок играть — как вы, ребята! Потом оп — и у тебя оркестр. Ты знаешь, во сколько этот красавец мне в свое время обошелся?

Что за вопрос? Разумеется, Мира знала. «Комнату в коммуналке». Целое состояние. Этот определяющий жизнь Дмитрия Михайловича факт знали абсолютно все. Она собралась было улизнуть, но тут взглянула в блестящие влажные глаза мужчины, почти уже старика, и вдруг тяжело вздохнула.

— Во сколько?

Дверь за Мирой мягко затворилась, и коридор снова погрузился в свою привычную тьму. Девушка сделала было шаг, но тут же остановилась в нерешительности, тупо уставившись на лучик света, пробивавшийся сквозь замочную скважину. Домой нужно к одиннадцати, а сейчас только половина девятого. И ладно бы просто взять да оказаться вдруг дома, — но нет; сначала будет дорога. Дорога!

Лицо девушки болезненно скривилось, и она яростно пнула ни в чем не повинную дверь. Та за свою жизнь переживала и не такое и поэтому лишь меланхолично скрипнула в ответ. Зато Дмитрий Михайлович, как раз наливавший в большой спешке долгожданную рюмочку, вздрогнул и пролил несколько капель прямо себе на свитер. Свитер, как всегда, сделал вид, что ничего не произошло.

Весь день шел наперекосяк, — и все началось именно с дороги на репетиционную базу, а точнее, — с трамвая.

Сначала все шло нормально — трамвай исправно приехал в положенное время, принял Миру на борт, надкусил железным зубом компостера билетик, больно ткнул обломанной спинкой сиденья. Мерный грохот железных колес и меланхолическое пианино в наушниках — как назло, попадались исключительно импрессионисты — быстро убаюкали девушку, и она начала проваливаться в сон.

Ничто не предвещало беды, но внезапно в трамвае поднялся какой-то переполох. Быстрые тени замелькали перед глазами, закрывая красно-розовый солнечный свет; что-то толкнуло в плечо; какой-то истерический, с подвываниями, лай пробивался сквозь наушники, фальшиво разрешая очередной альтерированный аккорд. И тут Мира совершила две ошибки: сняла наушники и открыла глаза.

Первым, что она распознала, были белые буквы на грязно-оранжевом фоне, которые складывались в загадочное «ОБЛПАСТРАНС». Нахмурившись, девушка подняла голову и невольно вжалась в спинку сиденья. Прямо в лицо ей дышала сама ненависть — как полагается, с налитыми кровью глазами, перекошенным золотым ртом и с лицом, прошу заметить, доподлинно собачьим. Лицо вопило:

— ... нельзя! С собаками! Нельзя!

Мира открыла рот от удивления, совершенно уж растерявшись, и тут вдруг заметила, что в ногах у нее испуганно жался в клубочек Персик. Это была средних размеров рыжая собачка без каких-либо особых примет. Около года назад она прибилась к ним во двор, да так и осталась на попечении одиноких сердобольных жильцов.

Девушка собралась с духом и попробовала объяснить, что собака совсем не ее, а и вовсе даже ничья, и... куда там! Контроллерша вся мигом подобралась, решительно поджала пухлые брыли, — и уже на следующей остановке Мира с Персиком были позорно изгнаны из трамвая под победный свист, улюлюканье и отдельные выкрики про блох, про свинство и даже про какое-то «хамло».

Стоило девушке только спрыгнуть на тротуар, как тут же перед ней возник какой-то забулдыга в тапочках, невероятно грязных штанах и почему-то в пиджаке. Он, судя по всему, удил бутылки в ближайшей урне, но тут увидел девушку и, разумеется, сразу же обратился к ней с каким-то замечанием. Мира, еле-еле сдерживая раздражение, вытащила наушник и тут же поняла, что расшатанное гнездо мобильника снова подвело — музыка транслировалась не только ей персонально, но и всем обитателям улицы. Скрипя зубами, девушка выключила проигрыватель и скомкала провода в клубок. Бомж, наблюдавший за всей этой сценой, неодобрительно причмокивал и цокал языком, и наконец прокомментировал неожиданно мягким баритоном, брезгливо сплюнув на асфальт желтой табачной слюной:

— Тьфу! Впечатленцы ... — тут он добавил несколько красочных эпитетов. — Мазилы от музыки ... — и наконец поставил жирную точку в своей речи: — Быдло!

После чего презрительно взглянул на ошалевшую Мирославу, еще раз сплюнул и побрел куда-то вдаль, периодически разражаясь злобной бранью в адрес несчастных импрессионистов.

Но и это еще было не все. Сразу же, будто не желая опускать градус издевательств над бедной девушкой, к остановке с лихим визгом подскочило маршрутное такси, хвастливо поблескивая новенькой ядерно-зеленой краской. Мира облегченно вздохнула и сунулась было в открывшуюся дверь, но водитель — мужчина неопределенного возраста с покрытыми татуировками пальцами — вдруг бешено заорал:

— Куда! Не беру пассажиров!

Мира уже ожидала чего-то подобного и потому лишь устало спросила:

— Ну и чего ж вы остановились тогда?

Мужчина тупо открыл рот; потом медленно его закрыл обратно и нахмурился. В голове его совершенно очевидно происходила большая мыслительная работа, и от этого он страдал. Тем временем воспользовавшись паузой, Персик лукаво подмигнул девушке и тихонько шмыгнул в микроавтобус, оставшись при этом незамеченным. Сразу вслед за этим лицо водителя окаменело и вдруг стало каким-то упрямо-бараньим; он уверенно гаркнул:

— Так!

И двери автомобиля захлопнулись. Мира молча повернулась и направилась в сторону дворца культуры пешком, безнадежно и неотвратимо опаздывая. Единственное, что в этой истории можно добавить, — так это то, что Персик на самом деле был сукой. Чем руководствовался человек, придумавший эту кличку, — неизвестно.

Мира оторвала взгляд от золотистого электрического пятнышка на черной стене и нахмурилась. Все, достаточно. Да, бывают плохие дни. В конце концов, можно и пройтись пешком — вечерний воздух по-майски свеж, да и вообще — полезно. Она тряхнула чехлом для гитары и уверенно зашагала по темному коридору навстречу бледнеющей впереди мраморной лестнице. Но не успела она сделать и двух шагов, как все огромное здание дворца вдруг вздрогнуло от низкого утробного рыка. Мелодично задребезжали неплотно вставленные в рамы стекла, тихонько ойкнула и перекрестилась стражница ворот, Дмитрий Михайлович снова пролил несколько каштановых капель на многострадальный свитер.

И сразу же коридоры наполнились звуками — звонких капель по подоконникам, свиста ветра в оконных щелях, встревоженного вороньего карканья. Девушка остановилась и вяло улыбнулась.

У каждого бывало так, что случается вдруг какая-то совершеннейшая ерунда, вроде пустячного ушибленного пальца ноги или забытого дома кошелька, и тогда все — держись. Мир внезапно ощетинивается, и не сдобровать тому, кто попробует брыкаться, сопротивляться череде напастей и невезений. Словно человек, увязший в болоте, он будет лишь все глубже и глубже погружаться в зловонную пучину роковых случайностей. Лучшее и единственное, что можно сделать в такой ситуации, — это банально ничего не делать. В идеале — перестать дышать, жить, существовать; безвольно поплыть по течению. Тогда мир злобно зыркнет на вашу флегматичную физиономию амебы, расслабленные тряпичные конечности — и ничего уже сделать не сможет.

И Мира поплыла. Течение неспешно несло ее по лабиринту темных коридоров и тесных залов, заставленных металлическими столами; обложенных белым кафелем и пахнущих хлоркой санузлов. На секунду девушка предприняла было маленькое, робкое действие — остановилась возле окна на третьем этаже и достала из кармана злосчастный сотовый. Кнопки набора номера разнеслись гулким эхом немудрящей мелодии — фа, ля, фа, фа... Короткий гудок — и вот механический голос укоризненно сообщает, что вызываемый абонент временно недоступен. Еще бы! На что она вообще надеялась?

Мира убрала телефон в карман и поплыла дальше, сдавшись уже окончательно. В конце концов, сдаться подчас не так уж и плохо, и более того, — довольно интересно. Бесконечные коридоры, залы и комнатушки одни за другим выдавали девушке свои сокровенные тайны, а новые и новые двери — высокие, двустворчатые, с облупившейся белой краской — все манили и манили, наполняя свежий грозовой воздух сладким ароматом загадки. Но вот девушка толкнула очередную дверь и вдруг отшатнулась. Впереди не было ничего.

Не было ни звуков, ни слабых отсветов заходящего в окна солнца; кожей чувствовалось, что внутри она не найдет ни столов, ни хлама, ни даже велосипедных шин или газет. Мира собралась с духом и как можно более беззаботно шагнула вперед, осторожно притворив за собой дверь.

Дворец культуры перестал существовать, растворившись в звенящей пустоте. Девушка осторожно шагала все дальше и дальше — неизвестно, вперед ли, вправо или влево; а может быть, и вообще — вверх или вниз? Вдруг вытянутой рукой она нащупала что-то прохладное, твердое, большое — и очень пыльное. Внимательно обшарив предмет руками, девушка ухватилась за узкую щель в деревянной панели и осторожно потянула на себя. Догадка полностью оправдалась — тяжелая деревянная крышка послушно поползла вверх. Фортепиано! А может быть, даже рояль?

Всегда, с самого детства, она испытывала какое-то странное волнующее ощущение нереальности, когда прикасалась к музыкальному инструменту. Совершенно любому — от гитары до саксофона, от маракасов до калимбы. Они казались ей волшебными, ненастоящими; не верилось, что люди вот просто так взяли — и произвели предмет, предназначенный... для музыки. Ведь его не положишь в суп, не наденешь на запястье, не выстрелишь им во врага. Как же так? Нет, не люди; определенно не люди делали их — музыкальные инструменты.

Девушка с трепетом опустила пальцы на холодную полированную поверхность и осторожно, словно бы не зная, к чему это может привести, нажала на клавишу. Нота до второй октавы, исполненная пиано пианиссимо, выпорхнула из-под пыльного молоточка. Едва не задев гипсовую потолочную лепнину, пролетела мимо гигантской золоченой люстры — и исчезла без следа в красной ткани кресел балконов. Мира по-прежнему не видела ровным счетом ничего, но акустика впечатляла. Ее вдруг осенило: да это же концертный зал! Подождите... а она на сцене?

Неожиданно, ничуть не посоветовавшись с хозяйкой, колени девушки решительно подкосились. К ногам услужливо подскочила невесть откуда взявшаяся банкетка, и вот уже пальцы по привычке нащупывают аккорд до мажор.

Все аккорды Мира у себя в голове делила по цветам, представляя клавиатуру, словно палитру. До мажор — простой, улыбчивый, немного наивный — по цвету походил на летнее безоблачное небо. Ре мажор тоже притворялся простачком, но нет — он не так прост, как кажется! Определенно — горчично-желтый. Соответственно, си минор — тоже желтый, но уже уходящий куда-то в сторону лаймового. Ре минор — багрово-красный, эдакого имперско-бархатного оттенка. И так далее. Сложнее было с расширенными и особенно — альтерированными аккордами: их приходилось представлять в виде градиентов.

Так что же такого сыграть? Что-то из их собственного репертуара? Да вот хотя бы песню, которую они сегодня с группой разбирали. Мира сместила пальцы, и непроглядная темнота зала тут же окрасилась в кроваво-красный, постепенно уходящий в бордовый. Пальцы сделали судорожное движение в попытке ударить по клавишам, но тут в голове вдруг закружился калейдоскоп каких-то нелепиц, из которых осязаемыми сохранялись лишь образы яростной кондукторши, бродяги-ненавистника импрессионистов и Персика. Мира чувствовала, что клубок отвратительного настроения, не покидавшего ее целый день, должен был вот-вот распутаться. Наконец показалась тоненькая ниточка — девушка схватилась за нее, осторожно потянула — и тут ее осенило.

Не нужно. С сегодняшнего дня, с этой самой минуты — все это уже в прошлом. Можно больше не притворяться, ведь скоро, совсем скоро все изменится. Что-то вот-вот произойдет, что-то...

Пальцы едва заметно сдвинулись и аккуратно нажали на клавиши. В зал тут же будто бы хлынул теплый солнечный свет, моментально смыв остатки ре-минорной красноты. Слева — где-то там, за балконами — едва только начала сгущаться задумчивая зелень, как сразу вслед за этим новая гигантская волна цвета обрушилась на сцену, на обитые красной тканью спинки кресел; яростными брызгами обдала роскошную люстру под потолком.

Девушка, окруженная со всех сторон величественным водоворотом красок, опасливо сгорбилась за клавишами и сосредоточенно мычала что-то нечленораздельное в унисон основному голосу. Казалось, стоит только ей сбиться — и вращение тут же замрёт; рухнут тысячетонные цветные массы, не оставив от нее и следа.

За окнами, занавешенными тяжеленными бархатными шторами, из последних сил выбивался ливень — еще совсем недавно такой грозный, теперь он судорожно выжимал из себя последние отчаянные брызги. Под широким карнизом дворца культуры стоял растрепанный человек в возмутительно грязных штанах, тапочках и насквозь мокром пиджаке. С трудом прикурив подмокшими спичками щедрый окурок в добрых полсигареты, он прижал ухо к стеклу и нахмурился. Затем его лицо неожиданно разгладилось, и на секунду с него вдруг сползла вечная скомканная гримаса презрения и желчи. Он с удовольствием затянулся, и сигарета громко затрещала в его руках в такт приглушенному роялю.

***

Самая последняя капелька дождя лениво рыскала среди облаков, тщательно подбирая себе мишень. Наконец она разогналась и с размаху шлепнулась на затылок какому-то несчастному прохожему; от этого он стал промокшим на все сто процентов — то есть прохожим, промокшим идеально.

Данил устало дотащился до подъезда и шумно отряхнулся, будто собака, вылезшая из воды. Во все стороны полетели брызги — да так, что бумажное объявление, державшееся на стене из последних сил ПВА, печально плюхнулось на асфальт перед входной железной дверью. Юноша нажал комбинацию кодового замка, и тот в ответ щелкнул нутром. Неизвестно, в чем был смысл этого защитного механизма — все три нужные кнопки так ослепительно блестели затертым глянцем, что код мог оставаться загадкой разве что для слепого.

Дверь, вопреки всяким ожиданиям, вдруг распахнулась сама собой, пахнуло дешевым табачным дымом, и из проема выскочил какой-то суетливый субъект с быстро бегающими глазками. Данил посторонился, вошел в подъезд и судорожно закашлялся. Пожар. Проводка горит. Ну не могут же люди всерьез курить такую гадость!

А тем временем виновник — он же субъект — воровато накинул на голову капюшон и вдруг вперился взглядом в оторвавшуюся бумажку с объявлением. Надпись крупными круглыми буквами объявляла: «Что-то страшное вот-вот произойдет!» Чуть ниже следовало заглавными буквами лаконичное: «ЧТО?» Субъект нахмурился, пробормотал что-то невнятное — и растерянно подобрал мокрый клочок бумаги.

В квартире было тепло и влажно; пахло чем-то химически-приятным. Из ванной доносились звуки, не вполне для нее типичные — две скрипки, поскрипывая от напряжения, яростно переругивались друг с другом; иногда поддакивая, иногда перебивая собеседника, они переплетались в причудливом полифоническом вихре. Дверь приоткрылась, и оттуда выглянула сердитая мордашка в обрамлении влажных золотистых волос.

— А, это ты, — мордашка немного смягчилась. — Привет.

— Здравствуйте...

Данил осторожно поставил растекающийся рюкзак на плитку в прихожей и раскинул руки для объятий, но Мира тут же спряталась обратно, защелкнув дверь на задвижку.

— Фу, — в голосе послышалась веселая брезгливость. — Ты как собака!

В ванной зашумела вода. Данил поморщился, но потом вдруг вскинулся и суетливо забарабанил руками в дверь:

— Мира! Оставь воду! Бойлер же не бесконечный! И не сливай!

— Что?

— Воду! Воду мне оставь! Ах ты черт...

Спустя десять минут он уже отогревался в остатках теплой воды и был бы в принципе целиком и полностью счастлив, но сильно мешали крикливые скрипки, заботливо подкрученные Мирой на максимальную громкость. И это было еще полбеды — ведь впереди его ждал экзамен, это ж будьте покойны! Когда вода стала безнадежно холодной, он неохотно вышел на кухню, где его уже ждала дымящаяся чашка чая и, разумеется, галетное печенье. Девушка сидела, бессмысленно уставившись куда-то на холодильник, и только слегка вздрогнула, заметив вошедшего Данила. Тот, заметив ее пустую отрешенность, нахмурился:

— Так, ты опять за свое? Дай угадаю, что на этот раз. Грядет новая культурная революция? Или снова обвиняешь во всем энтропию?

Мира оторвалась взглядом от холодильника, но внутренне была все еще там — в причудливой кристаллической решетке его алюминиевых внутренностей:

— Революция? — протянула она задумчиво. — Нет, что ты...

И вдруг очнулась по-настоящему. Быстро сориентировалась, грозно сдвинула брови:

— Ну как?

— Что? Ааа... — Данил уселся и с несчастным видом вгрызся в деревянно потрескивающее печенье, — ну...

Он поскорее запил чаем опилки во рту и придал голосу убедительности:

— Что тут сказать. Концерт для двух скрипок в ре миноре... Классика!

Лицо девушки вытянулось.

— Ты что... угадал? Да нет же, ты никогда ничего не угадываешь...

Данил промолчал и сосредоточился на галетах, пытаясь понять, иронизирует ли девушка. Она была права — с удачей у него было так себе. Поставь он на каждое поле в рулетке — и то проиграл бы. А тут пальцем в небо... Тогда тем более нужно было помалкивать! А еще лучше — поскорее перевести тему.

— Так серьезно, что на этот раз? Что-то важное, или так?

Девушка отхлебнула чая и тоскливо махнула рукой:

— Так! По музыке, неважно.

— Ааа, ну это мы уже проходили. Проблемы спроса и предложения, как же!

Мира сощурилась и открыла было рот, но тут же закрыла его обратно. Внимательно взглянув в поблескивающие глаза юноши, она заметила:

— А у тебя-то самого что стряслось? Сидит, сияет. А ну, рассказывай! Инопланетян увидел в телескоп?

Данил промолчал и лишь загадочно подмигнул. Этого оказалось достаточно — с девушки тут же слетела прежняя меланхолия; она снова рвалась в бой, готовая к новым открытиям. В пронзительных серых глазах затолкались локтями возмущение и любопытство, и оттого они будто заблестели в тусклом свете одинокой лампочки. Данил молчал, тщательно пережевывая очередную порцию галетных опилок. Тогда Мира угрожающе поднялась из-за стола во весь свой неубедительный рост — и юноша капитулировал.

Спустя несколько минут уже было вынесено постановление: немедленно приступить к расследованию обстоятельств рейдерского захвата комплекса «Сатурн-Экспресс»; выяснить истинные мотивы и подробности исследовательской деятельности научного персонала; широко осветить в СМИ добытую информацию. Возглавляет следствие — Мира; содействует Данил, представитель независимой прессы.