Глава пятая

Ветер — теплый весенний ветерок — все никак не мог угомониться. Он снова и снова взметал вихри сорванных с деревьев лепестков, а затем мягко и бережно опускал их на землю — похоже, старался покрыть как можно больше поля этим тонким розовым одеялом. Но каждый раз оказывался недоволен результатом и пробовал заново.

Мешал одиноко растущий цветок, чернеющий посреди поляны жирной чернильной кляксой. Мешал он и Дану — он то и дело переставал жевать галеты и подозрительно щурился в его сторону. И наконец не выдержал. Встал, похрустывая затекшими членами; воровато оглянулся на сосредоточенно двигавших челюстями товарищей и невозмутимо зашагал по поляне. Немного постоял, глядя на поле, затем наклонился — вроде как проверить завязки на сапогах — и быстро сорвал тяжелый маслянистый цветок.

Сначала показалось, что запаха нет совсем. Дан даже расстроился — ему подумалось, что цветок тут же перестает пахнуть, стоит его только сорвать. Но тут он принюхался повнимательнее и понял, что ошибался.

Цветок пах, и пах сильно. От него исходил запах цветущих розовых деревьев, влажной черной почвы, талого снега, галет из водорослей и преющей от постоянного промокания нитчатки. Другими словами, цветок разом пах, как пахло все остальное вокруг Дана. Но где-то в его глубине притаились и другие ароматы, тонкие и неуловимые.

Кажется, пыли. Сухой, мелкой каменной пыли. А еще — каких-то трав, терпких и ароматных — такие ему еще не попадались — ни на земле, ни на воде. Все верно; тогда еще было очень темно, под ногами трещала битая слюда, и то и дело из мрака выныривала какая-то напасть — то здоровенный булыжник, больно раздиравший колено, то неожиданная яма, от которой замирало в груди и подворачивалась лодыжка.

А идти приходилось быстро — его уверенно вели куда-то вперед, крепко держа за руку — сквозь затхлую застоявшуюся тьму. Маленькая такая ладошка держала, до смешного маленькая и еще мокрая от пота. Но держала намертво — захочешь, а не вырвешься. Да вырываться-то было и незачем.

Вот Дан и плелся следом, набивая шишки и чертыхаясь — пересекал гудящие эхом залы и поднимался по бесконечным винтовым лестницам — аж вымотался весь. А потом, когда уж совсем запыхался, вдруг совсем без предупреждения, появились звезды. Они весело подмигивали, будто бы приглашая Дана дальше. Тогда он послушно перешагнул еще несколько ступенек — и увидел воду. Знакомый грозный вал воды на задранном к небу горизонте, и где-то там, на вершине его мрачного гребня, в области, именуемой Центром, — маленькое, тусклое пятно грязно-бурого света.

Это был его родной гуляй-город — затравленно сгрудившиеся, тесно прижатые друг к другу блеклые огоньки посреди зловещей черной воды. Вода просто не замечала его, а если бы заметила — тут же, не раздумывая, проглотила бы, не оставив от него и лучика. Город знал это и старался занять собою как можно меньше места.

Но тут Дан поднялся еще чуть выше и вдруг понял, что и сама вода — со всей своей тяжелой, злой свинцовой мощью, оглушающим масштабом и неумолимой системностью — и она тоже боялась. От самого горизонта перед ней расстилалось поле. Дикое, беззаботное, легкое на подъем и бесшабашное; такое же суровое и жестокое, но при этом отходчивое и забывчивое. Поле совсем не беспокоилось за свои границы — ведь как вода ни старалась, как ни пыталась тайком пробраться по ночам из земли, — она никак не могла удержаться там, где начиналась воля Дикого Поля.

— Ну дела, — раздался вдруг голос Каца откуда-то из-за спины, — он опять за свое!

Он подошел и вырвал цветок из рук растерявшегося Дана.

— Не учатся ничему некоторые, и ведь учиться не хотят, — заметил он, задумчиво повертев в руках стебель. — Тащат к лицу всякую гадость, травятся! Потом мучаются всю ночь, лезет из них, извиняюсь, как только может...

И вдруг — Дан только руку успел вскинуть — поднял цветок и осторожно понюхал. Дан затаил дыхание. Какое-то время Кац молчал, а затем удивленно задрал свои густые брови.

— Странный ты человек, Дан, — наконец сказал он уважительно, — воняет же страшно!

Отбросил цветок в сторону, да и пошел обратно к Киру. И хоть бы что ему! Дан совсем уже растерялся — вот любой реакции ожидал, но только не такой.

До него доносилось деловитое чавканье, хлюпанье и прочие звуки обеда. Время от времени слышались одобрительные возгласы Каца; вот уже и Кир начал подавать голос — видать, потихоньку приходил в себя. А Дан все стоял и смотрел на уходящую вдаль розовую полосу гая. Он знал — там, за деревьями, в неглубоком овраге, бежала небольшая быстрая речка. Дальше она уходила под землю и выныривала обратно уже около берега, успокаиваясь и расширяясь. Все это он видел своими глазами, но не как сейчас, а с высоты — неестественно большой высоты; от нее захватывало дух, подгибались колени, а руки отчаянно цеплялись за острый проржавевший поручень. Можно было подумать, что он взобрался на самый горизонт, горой вздымающийся в серой далекой дымке, — но нет; всякий знает, что это не более чем обман зрения. Нет на горизонте никаких гор, никаких водяных валов.

Дан рассеянно обернулся, мысленно проводя линию, откуда он смотрел на поле, — да так и замер. Даже судорогу в круто вывернутой шее не заметил.

— Эй! — закричал он угрожающе, подбегая к товарищам. Угрожающе-то угрожающе, а голос предательски дрожал.

Кир вздрогнул и испуганно вскочил с места, а Кац только зыркнул злобно — очень не любил, когда его от еды отрывают.

— Что это, черт возьми, такое? — спросил Дан уже тихо, указывая рукой вперед — туда, где полоса деревьев вдруг заворачивала, вливаясь в небольшой смешанный лесок.

Все уставились в том направлении, и было слышно, как шумно выдохнул Кир, а еще спустя несколько секунд Кац перестал жевать. Затем он хмыкнул и пробормотал с набитым ртом:

— Как же это мы не заметили... Вот уж действительно...

— Это телескоп! — возбужденно перебил его Кир, — я читал!

— Дурья ты башка, — заметил на это Кац, возобновляя жевание, — телескоп — это трубка с линзой, на звезды смотреть. А это... ну, не знаю... это не телескоп.

Кир только рукой махнул:

— Трубка с линзой... А тебя размеры не смущают? Как бы ты это в такую трубку смотрел? Это, значит, радиотелескоп! Видишь, вот эта миска — это...

И действительно — что бы это ни было, размеры у него были чудовищные. Да это и было чудовище — рваное, увитое узлами тросов и труб, все сплошь в свисающих железных лохмотьях. Видно было, что когда-то поле пыталось все это скрыть, замаскировать — тут и там из ржавых темных внутренностей пробивались робкие зеленые побеги молодых деревьев — но по итогу просто махнуло рукой, устрашившись масштаба работ.

— ... а ты что думаешь, Дан?

Дан ничего не знал о телескопах — ни об обычных, ни о радио. Про последние он и вовсе-то впервые слышал.

— Что думаю? — он выразительно посмотрел на Кира. — Думаю, что мы могли бы и раньше его заметить.

Громада нависала совсем близко, загораживая собой добрую часть неба. Так близко и так высоко, что если бы солнце выглянуло из-за туч — то и они, и вся лужайка оказались бы в ее тени.

— ... и не только этот твой телескоп. Вы глаза-то разуйте наконец.

Дан повел рукой по сторонам, и все послушно завертели головами. Какое-то время они только ошарашенно молчали, впервые обращая внимание на серые остатки каменных стен и столбов, бесформенные кучи ржавчины, причудливо свернутые в спирали и дуги железные штыри... Все это было вокруг, совсем рядом — только руку протяни. Даже полянка, на которой они сидели, теперь казалась какой-то подозрительно плоской и пустоватой. А рядом с деревом, оперевшись на его тщедушный ствол, косился набок рыжий скелет некогда каменного столба.

Да что там полянка! Вон, вдалеке виднеется просека, около которой они давеча ночевали. И вот прямо там, где они обустраивали лагерь — теперь там объявилось невысокое квадратное строение с четырехскатной крышей. Торчало, словно шляпка гриба на воде.

Кац, все еще сжимавший в руке галету, нерешительно отложил ее в сторону. Лоб наморщил, помалкивал — видать, прикидывал, чего еще такого они могли пока что не заметить. И правильно прикидывал! А вот Кир — тот совсем другое дело. Он все стрекотал и стрекотал, восхищенно тыча куда-то пальцами — прямо на глазах оживал, превращаясь в прежнего себя.

— ... так что это цемент. Ну или бетон, не помню, в чем там разница...

— Та не зуди ты своим цементом, — раздраженно процедил Кац, зачем-то внимательно рассматривая почву под ногами, — начитался...

— Танк! — перебил его Кир восторженным воплем, указывая рукой в сторону неглубокой канавы, сплошь заросшей густым кустарником.

Угловатые, усеянные колючками и острыми серебристыми листьями ветви сплелись в некое подобие гнезда, — а внутри, действительно, виднелось что-то крупное, ржавое, бессмысленно угрожающее.

— Дан, ты знаешь, что такое танк?

— Не знаю, — честно признался Дан, стараясь зацепиться глазом за что-то надежное; что уже никак вдруг не изменится, не выкинет никакого сюрприза.

Он старательно выслушал пространное объяснение про гусеницы и колеса, пушки, пулеметы и прочие механизмы, но так почти ничего и не понял. Зато Кац вдруг весь подался вперед.

— Во что же они собирались... ну, стрелять? — спросил он, забыв даже скрыть удивление.

— Не помню, — пожал плечами Кир. — Кажется, в людей...

— Друг в друга? — прыснул от неожиданности Кац. — Это зачем?

Он немного помолчал и уверенно махнул рукой, не дожидаясь ответа:

— Чушь. Опять же, как вообще можно было из этого стрелять? Я как понял, ядро на бешеной скорости вылетало из пушки, да? Так оно бы тут же отскочило, куда ни попади, и прилетело бы обратно, в сам танк. А еще скорее — прямо ему в дуло! Вот ему бы и конец тогда. Ты бы лучше меньше читал и больше думал...

Кир потупился, и на какое-то время все замолчали. Было отчетливо слышно, как гулко хлопают на ветру железные лохмотья телескопа. Боммм, боммм — с идеально ровными промежутками, будто большие химические часы на главной городской площади в полдень. Наконец Кир осторожно заметил:

— А знаете, хорошо все же, что теперь тут нет никого. А то все-таки поди их пойми...

Кац горько усмехнулся:

— Вот и я о том же думаю! Уж если бы они здесь были, мы бы их точно заметили, да?

Какое-то время до Кира доходил смысл этих слов. Затем он отшатнулся.

— Да ты что... это же все... это все тысячу лет назад было! Нет тут уже никого, тут вообще жить нельзя! Забыл, что ли? Мы же проверили, никак совсем...

— Да-да, — кивнул Кац, — только вот мы живем пока и не жалуемся. Почти.

И снова все замолчали. Даже телескоп на время перестал грохать своими ржавыми листами, будто задумавшись. Дану вдруг почему-то подумалось, что он может задать телескопу любой вопрос. Любой-любой. Главное, так сформулировать, чтобы тот смог ответить. И побыстрее!

Дан в панике заметался, пытаясь выудить из кипы мыслей в голове ту самую, единственно важную и ключевую... «Сколько мне лет?» — четко и ясно проговорил он в голове вопрос и сам поразился его решительной бестолковости.

Тут же поднялся легкий ветерок, и телескоп послушно забил: бомм, бомм, бомм... Отбил двадцать шесть раз — и снова затих. Дан раздосадованно пнул ногой сумку. Ответ был правильный.

Из сумки выкатилась замотанная в нитчатку галета, которую тут же ловко подхватил Кац.

— Ты не против? — вежливо спросил он, указывая галетой на свой ненасытный рот.

Дан с досадой отмахнулся, и Кац немедленно принялся жевать. Быстро разделавшись с едой, он подошел к Киру и похлопал его по плечу.

— Ты не переживай. Правильно говоришь: нет тут никого, и быть не может. И мы тоже тут особо не задержимся — еды-то у нас больше нет!

Кир растерянно пошарил рукой в своей сумке:

— И что ж нам теперь делать?

— Ну, — Кац развел руками, — можно надеяться, что за нами приплывут и заберут нас. Опять же, на берегу холодца полно...

— А... куда же мы тогда идем?

— А это ты вот у Дана спроси. Я не знаю, зачем мы вообще тут мозоли натираем.

Кир уставился на Дана, и глаза его не выражали ровно никакой мысли. Дан огрызнулся:

— Да что ты уши развесил? Нашел кого слушать!

— Вот как заговорил... Сейчас еще скажет, что надо просто идти дальше!

Дан обернулся к Кацу:

— Еще как скажу! Хочешь обожраться гнилого студня и протянуть ноги в воду — я не запрещаю...

Кир тихо спросил:

— Так а правда, Дан... куда мы идем?

Дан вздохнул, переводя дух:

— Ну вот что ты такое спрашиваешь... — и добавил, помолчав: — но я вам вот что скажу — недооценили мы землю.

— Да ну, — ехидно вставил Кац.

— Да. Кто-то догадался, почему мы все-таки живы?

— Ну, Кац вот говорит...

— Он много чего говорит, — махнул рукой Дан. — У этого реалиста даже полный стакан наполовину пуст... Я сразу как очнулся, как кости бросил — так думал, все — конец. Сейчас превратится голова в камень, или просто поскользнемся насмерть все на ровном месте, или еще там чего... Но нет, живем. А почему?

В пустых глазах Кира промелькнула чахлая, тусклая искорка надежды. А Кац, сосредоточенно прищурившись, вдруг заметил:

— Хочешь сказать, что наименьшая вероятность...

— Именно, — кивнул Дан. — Самое невероятное, что мы вообще могли сделать — это выжить. Именно потому так и случилось.

Помолчав, он едва слышно добавил:

— Ну и тогда... Если вы и правда меня нашли в том овраге, и я... а теперь вот живой, — Дан прокашлялся и нарочито энергично закончил, — то нас еще поди убей!

В сгустившихся темных тучах, молотом нависающих над долиной, вдруг что-то грохнуло и заревело — протяжно и басовито. И как показалось Дану, с гордостью и одобрением.