Глава четвертая

Вся одежда промокла насквозь и оттого тут же прорвалась сразу в нескольких местах. Снова. Это была главная беда полотна из нитчатки — стоило ему хоть чуть-чуть намокнуть, так сразу и расползалось. Другое дело — рыбацкие плащи! В таких ни брызги, ни шквальные ветра не страшны — они покрыты тонким слоем пленяка, на манжетах — тугая шнуровка. Но таких было не достать. Плащ — вещь мастеровая, и каждый рыбак хранил и оберегал ее как сокровище.

А тут еще и ноги скрутились каким-то совсем уж нелепым образом — казалось, еще чуть-чуть — и ветхое убранство и вовсе разойдется по швам. Дан попробовал было расправить конечности и сесть, но уперся головой в низкий и темный земляной свод. В животе тут же что-то сжалось, комок тошноты подступил к горлу. Стараясь не паниковать, Дан пополз ногами вперед — туда, где совсем недалеко посреди темноты зияло мыльное серо-белое пятно. Пятно медленно разрасталось, становясь при этом все более мутным, грязным и серым.

Сначала Дану показалось, что отныне только так и будет — только серое однородное марево, только влажная тесная темнота. Но постепенно глаза привыкли к свету, и он начал различать детали. Серость превратилась в густую пелену тумана, а темнота и вовсе осталась позади — там, в небольшой земляной норе на крутом склоне оврага.

Само же поле вдруг стало белым. Нет, не полностью белым — скорее полосатым. Узкая полоса, в которой белела земля, клонились тяжелые поседевшие колосья и приземистые кроны деревьев, — перемежалась следующей, все еще зеленой лентой. Та же местами то ширилась на десятки метров, то почти исчезала, зажатая с двух сторон резкими белоснежными росчерками. Полосы сменяли друг друга, кривились по одним им ведомым законам, осторожно огибали холмы, смыкались расходящимися кольцами вокруг деревьев — и никогда не пересекались.

Дан осторожно протянул руку — темное пятно на слепящем фоне — и коснулся земли. Рука легко погрузилась в мелкую пыль — как показалось, невесомую и совсем сухую; от прикосновения она даже взметнулась вверх полупрозрачным облачком, да так и осталась висеть в воздухе, словно густой обрывок тумана.

Это был снег. Совсем не такой, каким он обычно бывает, — тяжелым, комковатым, пропитанным печным дымом, хлюпающим и скользким. Но Дан не успел обратить на это внимание, потому что воздух вокруг него вдруг тонко зазудел, мелко задребезжал; задрожали белые полосы, поднимая в воздух тонкие струйки снега, по телу прокатилась волна нехороших болезненных мурашек. Беспокойно зашевелились волосы на макушке, засаднили веки. В пальцы будто бы впились тонкие и длинные иглы — у самых кончиков они лишь противно свербили, затем шли дальше по руке, превращаясь в клинья, и сводили мышцы в мертвой судороге. Казалось, еще немного — и он весь застынет на месте; его припорошит белая снежная пыль, окончательно превратив в неподвижную гипсовую статую.

Но тут нетерпеливо подрагивающий воздух вокруг Дана наконец не выдержал и звонко треснул. Из-под ног взметнулись облачка снега вперемешку с яркими желтыми искрами, что-то пронзительно и тонко запищало, и по всему его телу пробежала острая обжигающая волна. Дан судорожно, рывками, втянул в грудь воздух и при этом закричал каким-то неслыханным образом — прямо так, на вдохе. Заболело все и сразу — от ушибленного колена и сорванного горла до прикушенного когда-то языка. Руки и ноги тут же яростно заходили ходуном, морозный холод впился в самые кости, легко пробравшись в изможденное тело. Но самое неприятное — наконец-то заработал рассудок, и Дану стало страшно.

Сразу захотелось забиться обратно в берлогу, из которой он только что вылез, — вжаться спиной в землю, укрыться туманом, да так и лежать — словно поваленное дерево, замшелый валун, груда грязи. Дан помнил, как он скатился в овраг — но совсем не помнил, как оттуда выбрался. Он помнил, как они бежали, скрываясь от тумана, — но никак не мог понять, куда именно. А самое главное — он все не мог придумать, куда ему бежать теперь. Куда — и зачем. Всю его жизнь что-то не давало ему сидеть на месте; все гнало и гнало вперед. И ведь каждый раз становилось только хуже! Дан даже ногой топнул — в каком-то детском, беспомощном отчаянии.

Послышался глухой всплеск. Земли под ногами уже не было — по всему бескрайнему полю разливалась огромная, но неглубокая лужа. Вода проступала прямо из земли — бесшумно, без единого всплеска или пузыря. Ровная гладь, из которой торчали голые жухлые стебли, казалась совсем матовой — в ней не отражалось ничего, кроме тумана и низкого серого неба. Это и была сама серость — густая и концентрированная. «Раствор серости», — подумал Дан с отвращением, вспомнив школьные уроки химии — и машинально зашагал вперед, свирепо разбивая сапогами ненавистную гладь на сотни мелких матовых брызг.

И сразу же стало легче. Он шагал и шагал, как заведенный, — и сам не заметил, как вода вместе со всеми его сомнениями осталась позади, а перед глазами снова замелькали белые и зеленые ленты. Снежные полосы теперь стали совсем узкими, но куда более беспокойными — воздух в них беспрестанно колыхался туда-сюда, закручивался вихрями, подхватывал невесомые снежинки и тащил их обратно в серое небо. Поднимаясь вверх на несколько человеческих ростов, они застывали и смазывались в сплошное посверкивающее марево. Иногда такие переливающиеся всполохами искр тучи нависали довольно низко, и Дану приходилось пригибаться, проходя под ними. Наконец, тучи нависли со всех сторон над самой землей, превратившись в стены — и он оказался в тупике.

Дан остановился, растерянно оглядываясь по сторонам. Пути назад не было — с двух сторон его зажимали уходящие в самое небо снежные валы. Теперь уже не эфемерные пушистые облачка, — а самые настоящие валы: плотные, неуклюже ворочающиеся и злобно потрескивающие. Тогда он пошел вперед, вдоль — по узкому зеленому коридору. В некоторых местах стены почти соприкасались друг с другом, и тогда привычные уже иглы в конечностях впивались с новой силой, а между пальцами разрасталась призрачная голубая паутина. Приходилось стискивать их в кулаки и прижимать к бедрам, горбиться и втягивать голову в плечи.

А еще зуд. Теперь он не просто противно пищал над ухом — теперь он разросся, басовито зарычал по-хозяйски, — словно сотни далеких раскатов грома слились в сплошной непрерывный гул. Иногда он вдруг полностью пропадал на несколько секунд — и внезапная тишина казалась еще более угрожающей.

И вот в очередной неожиданно наступившей паузе Дан вдруг отчетливо услышал то, к чему был меньше всего готов. Он чуть даже не подпрыгнул на месте — где-то совсем рядом, будто бы в соседней комнате — кто-то разговаривал! Даже вернее было сказать, спорил. Голоса звучали приглушенно, как за закрытой дверью, и слов было не разобрать, — но эти привычные желчные интонации он бы ни с чем не спутал.

Дан колебался не дольше секунды. В конце концов, в его пути не было никакого смысла — все линии на поле замыкались в окружности, и рано или поздно он просто сделал бы круг — сколько бы на это ни ушло времени. Мысль эту он старательно прятал, и теперь она с облегчением выпрыгнула, поставив жирную точку в его сомнениях.

Выставив вперед руки и зажмурившись, он ринулся прямо в снежную стену. Тело окатило ледяной волной, мгновенно промокла только-только высохшая от быстрой ходьбы одежда; перед глазами что-то горело и взрывалось, в ушах визжало и скрипело, но Дан упорно проталкивал себя вперед. Наверное, было очень больно, но он этого уже не почувствовал. Да и вообще он ничего не успел понять, потому что уже спустя несколько секунд все вдруг резко прекратилось.

Стало тихо — ни привычного гула, ни голосов. Только от одежды с приглушенным шипением обильно валили клубы пара, из-за которого поначалу ничего не было видно. А потом дымка рассеялась, и Дан увидел своих товарищей.

Кир сидел, прислонившись спиной к полуистлевшему пню, а Кац задумчиво ковырял тростинкой в серой матовой луже. Он мельком взглянул на Дана, вздрогнул и тут же отвел глаза, с нарочитой деловитостью принявшись поднимать со дна лужи муляку.

Дан смутился и оттого сказал почему-то шепотом:

— Эй!

Кир начал устало оборачиваться, да так и замер на полпути; все лицо его как-то вдруг перекособочилось и сжалось. Он рванулся было встать, но поскользнулся на влажной земле и шлепнулся в лужу, обдав Каца мутной жижей. Кац же отреагировал более сдержанно: тяжело вздохнул и нехотя обернулся.

— Вы чего? — Дан растерялся еще больше и все продолжал шептать. — С вами все хорошо?

Кац, поколебавшись, протянул, глядя в землю:

— Да мы-то живы... А ты, это... ты как?

Дан нахмурился. Он хорошо знал этот его тон — врастяжечку такой, будто бы ленивый. Сомнений быть не могло — Кац боялся! Боялся и храбрился. А тут еще вода захлюпала — это Кира затрясло крупной дрожью.

— Живой, — прогудел Дан вслух недовольно, — а мог ведь и там остаться! Хороши вы, конечно, — только ваши спины и видел...

— Ну, — Кац задумчиво прищурился, — мы вообще-то за тобой вернулись...

— Что-то не припомню... Кир, да черт тебя возьми, что с тобой такое?

Кир пялился невидящими глазами куда-то поверх головы Дана, его губы то и дело шевелились, но слова так и не слетали с них. Вдруг Кац с силой пнул его в плечо и бешено рявкнул:

— Хватит трястись! Смотреть противно...

Киру не помогло — он лишь опустил глаза и невнятно забормотал что-то себе под нос. Зато помогло самому Кацу — он весь как-то подобрался и с вызовом уставился прямо в глаза Дану.

— Он хочет сказать, — спокойно и даже вежливо объяснил он, — что мы за тобой все-таки вернулись, но опоздали. Что когда нашли тебя наконец, то ты уже не дышал. Хочет сказать, что ты умер.

Какое-то время Дан старался понять, что тот хотел этим сказать, но в конце концов только глупо усмехнулся:

— Прямо-таки и умер... И что же вы?

— А что мы, — махнул рукой Кац, — мы, натурально, перетрусили. Чего еще нам оставалось?

Дан совсем растерялся. Вроде бы стандартные его шуточки, но уж как-то слишком не смешно выходило.

— А я, получается, воскрес.

Кац рассудительно развел руками:

— Выходит, что да, — сказал он и добавил едва слышно. — Воскрес и пришел. И сейчас опять куда-то пойдет...

— Конечно, пойду, — возмутился Дан, — не знаю, что на вас такое нашло, но не сидеть же вечно в этой луже...

И тут наконец очнулся Кир. Он вскинулся и заозирался по сторонам:

— Опять? Опять бежать?

Глаза у него были мутноватые. Дрожать, правда, перестал, хоть все еще и сидел в ледяной воде. Кац тоскливо оглянулся на обступившие их со всех сторон снежные стены.

— Ну хорошо, — вздохнул он, — только ты сразу говоришь, куда и зачем. Идет?

Дан начал молча собирать сумки, в беспорядке разбросанные по небольшому оврагу. Свою перекинул через плечо, одну аккуратно оставил у ног Кира, одну впихнул в руки Каца.

— Да ты оставайся, если хочешь. Вот здесь. — Он с ненавистью ткнул пальцем в неподвижную водную гладь, медленно расползающуюся по оврагу. — Или здесь. — Махнул рукой на серое марево, клубящееся над землей. — Пожалуйста. Растворишься в этом, никто и не заметит.

Кац помолчал, прищурившись, а затем хмыкнул и взял в руки сумку. Другой рукой, не глядя, он потянул за плечо Кира, и тот безвольно поднялся, вцепившись в свою поклажу.

— А это кто понесет? — спросил Дан, протягивая последнюю, четвертую сумку.

— Не я, — тут же заявил Кац тоном человека, уверенного в своей правоте совершенно. — Я ее все время тащил, от самого берега. Ваша очередь!

***

Прямо сейчас на Поле расцветали вишни, узкой полосой протянувшиеся от одного берега до другого. Это должно было случиться уже давно, но они всегда так — тянут до последнего, все ждут чего-то. Вот и сейчас растолкала их только непогода, волной прокатившаяся по всей земле. Еще не ушла под землю вода, не растаяли под робким солнцем груды рыхлого снега, — а серая полоса приземистых деревьев уже торопливо розовела, словно бы смущаясь своего промедления.

На это стоило взглянуть — хотя бы на мгновение, хотя бы одним глазком. Вроде и видел уже это бесчисленное множество раз — а все одно красиво. Ми Роун легко поднялся из кресла и открыл глаза. Ничего не изменилось — его вечный друг, привычная непроницаемая тьма, никогда не покидала его. Но под ногами захрипела мягкая коридорная пыль, подозрительно напоминающая старую, истоптанную ковровую дорожку. У выхода он на секунду остановился и, какое-то время поколебавшись, все-таки кивнул в сторону бесформенной груды кирпичей. Возможно, внутри сидел сторож — тихий и невзрачный, вечно клюющий носом всеми любимый старик-алкоголик.

На улице бушевала метель. Только вышел — так сразу и навалилась, залепила липким снегом глаза, склеила буйную кучерявую шевелюру в тяжелый бесформенный куль. Пригнувшись и поплотнее закутавшись в халат, Ми Роун торопливо засеменил через площадь, лавируя между гигантскими сугробами клумб. Навалившись всем своим костлявым телом на стеклянную створку, он ворвался в вестибюль — и напоролся на низенького округлого мужичонку, который тут же решительно преградил ему дорогу.

— Ага! — закричал он как-то жалобно. — Попались!

— Я спешу, — нарочито сухо заметил Ми Роун, огибая препятствие.

Он не соврал — вишни обычно распускались очень быстро, буквально за считанные минуты. Но не тут-то было — молодец был настроен отчаянно.

— Не пущу! — выдохнул он, загораживая собой высокие двустворчатые двери. — И даже, знаете? Буду жаловаться!

Ми Роун тяжело вздохнул.

— Ну хорошо, что вы хотите?

— Бога ради... заберите вы уже от меня своих монстров! Работать не могу, есть не могу... курить даже противно! Гадость неимоверная!

Ми Роун замялся.

— Ааа... Вы про саранчат? Ммм, нет, это уж извините, мы договорились, чтобы они у вас пока пожили. А будете жаловаться — с вас в первую очередь и спросят, что за террариум вы на службе развели... Так что потерпите еще недельку. Или две.

Толстяк взвыл:

— Да они же меня сожрут!

Но тут раздался пронзительный звон колокольчика, и он дрогнул, разрываясь между долгом и отчаянием. Ми Роун решительно отодвинул его в сторону и похлопал по плечу:

— Ну, знаете, двум смертям не бывать...

И быстро зашагал дальше — через пустынные каменные залы, через коридоры с хрустящим под ногами битым стеклом — к ветхой, проржавевшей как решето лестнице. Он поднимался и поднимался, пока наконец не почувствовал под истончившимися за годы верной службы тапками острый зазубренный край. Тогда Ми Роун замер и пропасть — а вокруг него была именно пропасть — тоже испуганно замерла, ничем не выдавая своего присутствия. Какое-то время так они и стояли, и каждый думал о своем. Но вот его пальцы наконец дрогнули и потянули за край полотнища, укрывавшего его голову.

Разумеется, он опоздал. Вишни расцвели давно, еще вечером, а сейчас уже потихоньку занимался рассвет. До самого высокого горизонта поле разрезала блекло-розовая полоска, причудливой змейкой огибая овраги и балки. Он знал, что опоздает — для этого и пришел. Потому что было еще кое-что. Немного помедлив, он достал из широкого кармана шкатулку и открыл глаза.

Теплый весенний ветерок, который только-только осторожно было подул, тут же замер. Словно пригвожденный этим больным, несчастным взглядом голубых глаз, сощуренных от яркого света звезд.

Ми Роун внимательно смотрел на поле, на все его выпуклости и углубления, неровности и шероховатости; смотрел на звездное небо, на горизонт, на воздух. Конечно, это было очень больно. Но что же страшного в боли, которую ты уже пережил? А он-то ее пережил, причем давным-давно — теперь оставалось лишь немного потерпеть... Пальцы уверенно заскользили по шкатулке — расчет получался первоклассный. Оно и неудивительно — с таким-то изобилием материала!

Прямо перед тем, как снова закрыть глаза, Ми Роун заметил, как беспокойно скрутилось и задрожало небо над горизонтом — вероятно, обеспокоенное таким пристальным его вниманием. Кажется, Ми Ра называет это Ангелом. Но это было совсем неважно. Ангел, не Ангел — черт его знает что такое, но оно вообще никогда и ни на что не влияло. В этом-то и заключалась сама его суть.

Вдруг от полосы деревьев отделилась невесомая клубящаяся прядь; на какое-то время она застыла в воздухе, после чего мягко осела на землю, укрыв поле нежным розовым цветом. Но это был всего лишь ветер.