Глава третья

Дану снилось, что у него болит голова. Он был уверен: это оттого, что в нее вбивали гвозди. «Дон...дон...дон», — отбивал ровный ритм молот, звонко ударяя по шляпке гвоздя. Дан пытался увернуться, закрыть голову руками, — но от резких движений становилось только хуже.

— Дан. Дан... Дан. Ты меня слышишь?

Ровный, как метроном, скучный такой голос — вроде знакомый. Дан сразу понял, что голос не отступится, и принял решение проснуться.

Прямо перед ним сидела на корточках Кая, насупившаяся и в то же время безучастная ко всему вокруг. То есть самая обычная Кая — разве что ее черные жесткие волосы теперь были убраны назад и скручены в непривычный хвостик. А еще на шее висел какой-то грязный платок, от которого жутко разило кислятиной. Дан привстал, опершись на локти, и тут же почувствовал, что и у него самого на подбородке болтается какая-то тряпка.

— Не трогай, — быстро сказала Кая, предупредив его движение. — Вдруг опять понадобится.

— Что это? — Дан едва узнал свой голос, сиплый и высокий, — что называется, с петухами.

Девушка сжала губы в тонкую полоску и едва слышно процедила:

— Кирова сорочка. Мы ее на полоски порвали и холодцом измазали. Порченым.

Дан прочистил горло, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Молотки в голове с его пробуждением никуда не делись.

— Но зачем? Мерзость...

Тут уж Кая уже не выдержала и задохнулась от бешенства:

— Ага, ну конечно! Теперь тебе память отшибло?

Он привычно проигнорировал ее порыв и начал старательно припоминать, что же все-таки произошло. Вспомнил цветочное поле, душный ком в груди... И запахи! Такие, что хоть воем вой. А потом суют в нос вот эту самую тряпку, и остается одна тошнотворная вонь. И девчонка эта под ногами путается... Какая такая девчонка? Под ногами путается Кая, вот.

Дан тоскливо осмотрелся. Неизвестно, на что он вообще надеялся, но увидел именно то, что и должно — серые в предрассветной мряке холмы, весело качающие тяжелыми головами колосья, уходящую вдаль полосу гая. Деревья теперь были совсем близко; около них возились бледные фигуры Каца и Кира. Кажется, они никак не могли совладать с ремнями сумок.

— Ловко придумали, — Дан скривил лицо от очередного гулкого удара по голове, — со студнем. Дух от него, конечно, крепкий. Но все-таки мерзость. Зачем было огород городить? Вытащили бы меня быстро оттуда, да и вернулись к берегу...

Кая скривилась в ответ и вдруг стала удивительно похожа на брата.

— Вставай, — вздохнула она, — времени мало.

И посмотрела куда-то сквозь Дана.

Солнце уже вышло из-за горизонта, но еще не доставало своим светом до земли — слепо сияло белым пятном, совершенно бесполезным в окружающем мраке. Как тогда, на лодке с Киром и его дядей. Проследив за взглядом девушки, Дан обернулся.

В нескольких километрах виднелись неясные очертания насыпи. Она стеной опоясывала поле, четкой границей отделяя его от воды. Но теперь эта стена казалась жалкой и ничтожной — прямо над ней уходила в зенит колоссальная громада тучи. Темно-золотая в лучах рассветного солнца, она казалась гигантским занавесом, опустившимся с небес на землю.

Туча преследовала. Обернувшись на ходу, могло показаться, что та отдаляется, устав от погони; стоило же лишь на секунду остановиться, как мрачная непроницаемая стена тут же перла, прямо на глазах пожирая холмы, деревья и кусты. Тогда они убеждались, что туча лишь играет с ними в поддавки — она наверняка могла бы настигнуть их гигантским прыжком, да и проглотить одним махом.

Все содержимое сумок никуда не пропало и нисколько не испортилось. Кроме разве что хитроумных инструментов Кира — буря превратила их в груду бесполезных осколков. Есть совсем не хотелось, но вот вода пришлась кстати — Дан опустошил почти весь свой бурдюк. Сразу после этого голова прояснилась, молотки неуверенно стихли — и боль наконец ушла.

Под ногами пружинила низкорослая изумрудная осока — идти по ней было легко и приятно. Правда, вся она была пропитана водой, и после первых же шагов матерчатые сапоги Дана моментально промокли насквозь, но это были пустяки. Эта вода получилась из воздуха — и поэтому была совершенно безвредна. Она лишь громко чавкала да немного натирала пальцы.

Они все шли и шли, и никто не решался хоть что-то сказать. У каждого было слишком много вопросов, но ни у кого все равно не нашлось бы ни одного, даже самого жалкого, самого натянутого ответа. А туча между тем решила наступить с фланга — и мир по левую руку от них уже исчез, растворился в душной серости. Лица путников при этом помрачнели так, что уже почти сливались с ней. Тогда Дан попробовал заговорить о прошлом — ведь это лучший способ сделать людей хоть немного добрее. Хотя бы на время.

— Я вот вспомнил, как у нас голодовка была, — начал он и осекся — настолько глухо и плоско прозвучал его голос. Будто в коробку говорил.

Кац посмотрел на него с некоторым любопытством и протянул подбадривающе:

— Ага!

Дан, поколебавшись, осторожно продолжил:

— Как мы тогда дали друг другу обещание. Вы его... помните хоть? Так вот мне кажется, мы теперь можем его исполнить. Да, теперь!

Кац ничего на это не ответил, но про время голода определенно вспомнил — потому что тут же полез в сумку, извлек оттуда плитку сушеных водорослей и принялся сосредоточенно их грызть. Лицо его, как всегда при этом, сделалось очень серьезным. Он вообще к еде относился основательно — ел старательно, много и часто. И, разумеется, оставался при этом худым как щепка.

Кая рассеянно обернулась и покачала головой:

— Ты что, правда... об этом сейчас думаешь?

Дан уже открыл было рот, но тут в разговор вмешался Кир. Он сдвинул брови, и от этого его мальчишеское лицо показалось неожиданно уставшим и блеклым — то есть взрослым.

— Дан, да о чем ты? Какое еще обещание? Ты это... не выдумывай!

Дан с раздражением обернулся на Каца, а потом на Каю, ища поддержки. Оба, конечно, молчали — один священнодействовал, другая просто не хотела говорить. Не люди, а химера. Едины в двух лицах.

— Мы обещали, что дождемся, — Дан нетерпеливо махнул рукой в небо, — когда оно случится.

Тут Кац не выдержал, прыснул — и тогда Кир вдруг взбеленился. Такое происходило редко.

— Жуй молча! Обезьяна! И ты тоже... — На всякий случай обернулся к Кае, да только махнул рукой. После чего раздосадованно махнул и на Дана:

— Что ты, в самом деле, как маленький! Устроил потеху этим...

— Ну вот, — с сожалением протянул Кац, дожевав последний кусочек, — а я-то хотел узнать, каково оно будет. Ну, то, чего он ждет. Я вот лично думаю, что тогда вся вода в мире замерзнет, и все будут счастливы.

— Почему счастливы? И как так замерзнет? — глупо спросил Дан.

— Не знаю, — пожал плечами Кац, — замерзнет, и все.

Повисло молчание, и было слышно, как вода хлюпает в каждом из восьми сапог. Но Кац — он такой: пока всех не переспорит и не убедит, не успокоится.

— Что же ты так ругаешься, — заметил он укоризненно, обернувшись к Киру. — Тут, между прочим, и не такое может случиться.

— Надеюсь, что не случится, — мрачно бросил Кир, уставившись в землю.

— А я вот не надеюсь! И ты это брось, — Кац покровительственно похлопал его по плечу, — надеяться.

— Мы уже понадеялись, — удовлетворенно добавила Кая.

— Замолкните, а? — огрызнулся Кир. — Жить от вас тошно.

Немного помолчал и добавил:

— Развели черт знает что такое... Вы что думаете, волшебное тут все, что ли? Наблюдать, значит, надо. Записывать. Разбираться! Вон Дана запутали как своей дурью...

Кац вдруг пронзительно расхохотался, — словно ворона раскаркалась.

— Наблюдать-записывать? Что же, приступим к наблюдению! Как там? «Мы, полагаясь на здравый смысл и логику»...

— ... «не верим в случай, но знаем, что можем его»... — подхватила Кая, но замолкла, наткнувшись на бешеный взгляд Кира.

Кац же выбежал чуть вперед и полуобернулся к товарищам.

— Я так понимаю, вон на тот холм никто из вас, конечно, не смотрел и ничего такого не замечал. — Он покивал головой, — Тогда ладно. Тогда мы вот как.

Он наклонился на ходу, вырвал с корнем несколько невысоких серебристых растений и протянул их Киру.

— Вот, разбирайся, ученый.

Кир нехотя взял в руки хворост и угрюмо воззрился на него. Долго смотрел, злобно так, а потом сказал:

— Хмм!

— Что там? — вяло спросил Дан, заглядывая ему за плечо.

Кир дернул плечом:

— Да кажись, одинаковые. Один поменьше, один побольше, а так, значит, совсем одинаковые.

— А я тебе больше скажу, — заявил Кац, выдрал из земли очередную зелень и торжественно протянул Киру.

Теперь это был не просто полевой сорняк, а скорее росток молодого дерева — с плотной коричневой корой и крупными набухшими почками. И все же все три растения каким-то образом имели совершенно одинаковое строение. Разные по размерам, но в точности идентичные в пропорциях.

Кир все больше хмурился, а Кац сиял, довольный произведенным эффектом:

— Записал? Давай сюда, посадим обратно.

С этими словами он не глядя отшвырнул сорняки в сторону. Те описали в воздухе дугу и воткнулись в землю корнем вниз, как вкопанные. Будто бы в заранее подготовленные лунки. А Кац уже указывал рукой куда-то на землю под ногами.

— Вот, вот, снова! Вот это тебе как нравится?

Дан присмотрелся. Впереди, на мокрой черной земле, между нетронутыми стеблями четко просматривались следы восьми ног. Без сомнений, их следы — вон, кое-где даже треугольный след от шляпки гвоздя виднеется. Это у него на правом сапоге такой, в прошлом месяце подбивал.

Кир ахнул:

— Наши следы! По кругу ходим...

— А вот черта с два это наши следы, — спокойно и даже любезно объяснил Кац, — не ходили мы здесь.

Кир отмахнулся от него и на секунду задержался, пристально вглядываясь в отпечатки. Удостоверившись в совершенном их сходстве, беспокойно заозирался по сторонам. Дан тоже осмотрелся. Туча была совсем близко, в нескольких сотнях метров, — но теперь замерла на месте, заинтригованная оживленным спором.

— Наши, не наши — какая разница, — пробормотала Кая, устало опускаясь на корточки.

Кир не выдержал и огрызнулся:

— Какая разница? Вечно тут бродить собралась?

— Да я вообще никуда не хочу. Я устала. Я столько отродясь не ходила.

Тогда Кир вплотную подошел к Кацу и надрывно затараторил:

— Ты давно их заметил? И что значит «не наши следы»? Чьи же они, по-твоему?

Кац усмехнулся:

— Ишь как заговорил. Как нормальный человек! — С Кира, действительно, слетела его привычная манера выражаться литературно. — Ничьи. Это даже не следы.

Тут вдруг Дан услышал свой собственный голос будто бы со стороны:

— Обычные ямки... Просто очень... Очень-очень похожи.

Кир покраснел, сделал шаг назад и прищурился:

— Ах вы так...

Дан хотел было объяснить, что он не имел в виду ничего такого; что он действительно так думает — но в его голове все еще клубился туман, и мысли расползались по углам бесформенными зыбкими клочками. Они оба — и Кир, и Кац — были решительно неправы, но Дан все никак не мог ухватить, в чем именно.

— Значит, так, — голос Кира срывался, — или вы прекращайте эти ваши...

Кац сплюнул и процедил сквозь зубы:

— Загадай число.

Кир умолк.

— Загадай любое число. Про себя.

— Хватит...

Повисла глухая тишина. Наконец Кац провозгласил:

— Сто два.

Кая громко и зло рассмеялась, а Дан вздрогнул. Он сам колебался между ста двумя и двенадцатью. Кир побагровел и медленно двинулся на Каца, сжав побелевшие кулаки.

— Закрой рот...

Но рот Каца было уже не остановить:

— Двенадцать! Тысяча двести! Пять...

Вдруг он сам замолчал и замер, вскинув руку. Позади них что-то тонко и протяжно сипело — словно воздух, выходящий под давлением из пробитого понтона.

Дан обернулся и сразу понял, в чем дело. От плотной стены тучи отделялись тонкие серебряные струйки — они били из нее ключом, разливались по полю, стремительно заполняя собой все вокруг. Как вода через пробитый борт.

Когда он повернулся обратно, Кац уже рывком поднял сестру за шиворот и впихнул в руки оторопевшего Кира тяжелую сумку. И тогда они побежали — спотыкаясь о камни, путаясь в траве, увязая во влажной земле. С каждым шагом она делалась все более зыбкой, скользкой, пахучей. Казалось, еще чуть-чуть — и она окончательно перестанет изображать твердость, пойдет рябью и просто проглотит их с протяжным бульканьем.

И ведь накаркал! На краю крутого оврага почва под ногами Дана вдруг поползла, зачавкала; не успел он как следует испугаться, как она подхватила его и потащила вниз, в мутную болотную темень.

Овраг оказался совсем неглубоким. Вот, прямо перед ним виднеются лица его товарищей — испуганные, растерянные. Белые пятна на белом фоне. Дан попробовал дернуться к ним, но не сдвинулся с места. Вся его нижняя часть тела слилась с жидкой грязью, и он не мог даже пошевелить ногами. Он беспомощно поднял голову и на этот раз увидел уже лишь одно лицо — оно стыдливо отвернулось и тут же исчезло из виду. Наверное, в этот момент оно полагалось на здравый смысл и логику.

А Дан остался один.

***

«Век живи — век учись», — сказал как-то раз Мэй Роун. Она тогда еще совсем маленькая была и даже не поспорила с ним. Век казался ей сроком решительно невообразимым. А век — это всего-то сто лет. Разве чему-нибудь толковому за это время научишься? И самое главное — кто бы говорил!

Ми Ра с силой оттолкнулась ногами от глянцевой керамической поверхности и легко заскользила по зеленоватой водной глади. От воды сильно пахло ореховыми листьями и маслом. Когда до противоположного борта оставалось двенадцать с половиной шагов, она, улучив момент, оттолкнулась от поверхности руками и ногами, вытянулась в воздухе в струнку и щучкой нырнула в изумрудные глубины.

И вдруг тело ее безвольно ослабло, широко раскрытые голубые глаза бессмысленно уперлись в клетчатое дно, а руки и ноги повисли, как у внезапно получившей свободу марионетки.

Ми Ра замерла. Постаралась исчезнуть, раствориться в темной воде. Там, снаружи, снова что-то происходило — прямо сейчас. Она буквально кожей чувствовала, как мир вдруг словно бы превратился в однородную, очень прочную, но очень хрупкую субстанцию — как стекло или, скажем, хрусталь. Аж звенел! Его будто распирало изнутри собственным давлением — слегка дотронешься — и тут же треснет. И самое главное — совсем непонятно было, что бы тогда случилось. Противное чувство.

С миром иногда такое случалось. Наверное, в такие моменты в каком-то дальнем его уголке кто-то делал какую-то ужасную глупость — и шаткий порядок на время нарушался; карточный домик начинал угрожающе покачиваться, так и напрашиваясь на роковой порыв ветерка. Было такое и совсем недавно — именно тогда, когда со стороны моря пришла последняя буря. Но на этот раз все было гораздо хуже.

Какое-то время Ми Ра умудрялась не думать вообще ни о чем. Потом начала рассматривать узор из плитки, какой было выложено дно. Странный узор — вроде как картинка, но только если издалека смотреть, и вся квадратами. Коричневые плитки на фоне бежевых. А потом и вовсе не выдержала и начала думать всерьез. Правда, на безопасную, спокойную тему — сегодняшний удачный поход.

Дело в том, что для шкатулок подходят совсем не любые детали. Ну то есть, конечно, да — у Мэй Роуна они выходят вообще из всякого хлама — но у него-то и опыт ого-го. Век жил — век учился.

Но если взять, к примеру, камень — ну на что он годен? Он только и может, что упасть — и то если перед этим его как следует поднять. Конечно, он всколыхнет воздух, когда будет проталкиваться сквозь него, разбросает песчинки при ударе, примнет травинки. Вибрации там всякие пойдут. Но ведь в целом — ничего особенного. Если, разумеется, не прямо сейчас — сейчас и камнем можно делов наделать...

Ми Ра моргнула, усилием воли переводя течение мыслей в более безопасное русло.

Именно поэтому она старалась для своих шкатулок найти что-нибудь эдакое. Что-нибудь интересное. И вот сегодня — такая удача! Вроде начиналось все как обычно — пришла она как обычно, рылась себе в темноте как обычно, а там, наверное, глаза еще не успели привыкнуть — в общем, заблукала немного.

Сначала наткнулась на комнату с большущим толстым столом посередине — над ним торчали из стены какие-то носики, а под каждым носиком — рычаг. Скучно.

Тогда спустилась по хлипкой лестнице в подвал — там тесная такая каморка, а в ней бочка. Необычная! Во все стороны от нее расходились крупные железные лепестки, да и сама посудина казалась очень прочной и тяжелой — делали ее явно на совесть. Собралась она уже уходить, как вдруг чувствует — тепло на руке, будто на солнце вышла. Она, значит, к бочке — и точно — греет! Так она даже сначала расстроилась — как же ее до мастерской дотащить?

В общем, долго она там провозилась — но все-таки смогла раскурочить несчастный сосуд и вытащить из него все самое интересное. Много было интересного, но с собой взяла лишь самую маковку — блестящую такую, узкую склянку. Она, как в руки ее взяла, сразу поняла — вот это вещь! Маленькая, в ладони помещается — но чувствуется, что штука с характером. Выбралась она оттуда счастливая, потная и грязная — аж чесалась вся — так сразу и пошла купаться.

Ми Ра осторожно осмотрелась и начала медленно всплывать. Очень хотелось поскорее приступить к работе. Тихо, без малейшего всплеска высунула голову — и облегченно вздохнула. Мир наконец-то перестал шататься; снова стал мягким и гибким.

С шумом и брызгами Ми Ра подплыла к борту и взобралась на гладкую холодную плитку. Подошла к большому напольному зеркалу и скептически покачала головой, глядя на стекающие с нее ручьи. Рановато она все-таки вынырнула — даже сухой из воды не удалось выйти.