Глава вторая

Теперь, щедро залитая солнечным светом, земля совсем не походила ни на пропасть, ни на ночное небо. Могло даже показаться, что она немногим отличалась от воды. Все те же зеленоватые волны, лениво гонимые ветром по бесконечной глади, все та же золотистая дымка, размывающая высокий горизонт. Вон даже что-то сверкает на солнце — точно как хрустальные шпили на воде. А главное — у земли тоже не было берегов. Куда ни посмотри, как высоко ни заберись.

Но земля не была плоской. На воду сколько ни смотри, как близко ни наклоняйся — ничего такого не высмотришь. Тут же в глубинах янтарного тумана прятались широкие балки и крутые каменистые яры, гребни изумрудных волн рассыпались букетами разнотравья и яркими брызгами цветов.

Дан машинально приложил руку ко лбу, закрываясь от солнца, и острая жаркая боль выдернула его из оцепенения. Он вздрогнул и с недоумением уставился на свою ладонь. Вся в катышках облезшей кожи; пальцы перемазаны свежей кровью. Ерунда — просто ожоги от воды, раскалились под палящим солнцем. Это ничего, это заживет... «Живой», — думал Дан с каким-то недобрым злорадством, спускаясь с насыпи на берег. Там, за редкими зарослями очерета, виднелись фигуры его товарищей, слышались их тихие голоса. Он стиснул зубы. И эти живы... Теперь вечно жить будут. Всех переживут!

Кац и Кир сидели на узкой косе, устланной мертвым желтым очеретом, и тихонько переговаривались вполголоса. Кая снова спала. Нормально спала, по-человечески — руки сомкнуты на груди, под головой — скомканная на манер подушки сеть. Перед глазами у Дана тут же всплыли образы ночного кошмара — скрюченные в клубки, как у мертвых пауков, конечности, вывернутые головы на резиновых шеях... Он взглянул на открытое, совсем еще детское лицо Кира, который заметил его, и теперь оживленно махал рукой. Нет, никогда и никому он этого не расскажет — не сможет.

— Ну, что там? Видел, да? Видел, значит? — затараторил Кир, но тут же осекся, наткнувшись на застывшее лицо Дана.

— Ты, — Дан проигнорировал паренька и уставился на Каца, — что это делаешь?

Тот что-то сосредоточенно жевал, постреливая исподлобья колючими черными глазками; не спеша проглотил и объяснил:

— Кушаю, Дан, обедаю.

Теперь было видно, что в руках у него что-то расползалось и подрагивало, то и дело поблескивая на солнце. Дан вдруг рассвирепел:

— Студень?

Кац как ни в чем не бывало откусил крупный кусок мутного, с прожилками, желе и принялся жевать. На зубах у него тошнотворно заскрипел песок. Дожевав, он деловито заметил:

— У нас в семье говорят «холодец». Да ты не кипятись, его тут порядком...

И гаденько перекосился в усмешке. Тогда Кир, то и дело беспокойно оглядывающийся, решительно вмешался и начал мямлить:

— Дан, ты это хорошо, что вернулся... Потому что нельзя туда ходить! Мы проверили, — он виновато развел руками, — у Каи кости были. Мои, значит, водой того, а вот у нее остались. А тебя нет и нет — мы и решили узнать, что тут да как тут... А оно...

— Знаю, — рявкнул Дан, продолжая смотреть исключительно на Каца, — знаю. Но к чему это свинство? У нас есть нормальная еда. Я нашел сумки!

Кац хмыкнул, глядя куда-то в пространство, и принялся сооружать из камыша что-то наподобие матраса. Кир же вдруг перестал оглядываться, как-то весь сник и тихо сказал:

— Дан, дак ведь правда все. Не повезло нам, нельзя тут жить.

— Хуже, чем на открытой воде в бурю, — подтвердил Кац, — хуже, наверное, чем в руинах даже. Удивительно, что здесь холодец с неба не падает.

— Удивительно, что мы живы, — послышался вдруг резкий хрипловатый голос Каи. Она уже повернулась на бок и теперь смотрела на них в упор немигающими карими глазами. При этих ее словах Дан вздрогнул, а она между тем продолжала:

— А должны были умереть. Такие бури еще никто не переживал.

— Успеется, успеется, сестренка! — Кац наконец устроил себе спальное место и теперь с хрустом потягивался в нем.

— И поделом, — назидательно заметила Кая, повернулась на спину и уставилась в небо.

Дан устало опустился в очерет. Ладно эти двое, порода у них такая, но Кир...

— Кир. Айда за сумками смотаемся. Там провизия. Вода. Ты не боись, они недалеко совсем, тут сразу за насыпью поле — огромное! Так вот они за деревья зацепились... Вдвоем управимся!

Кир молчал. Очень ему хотелось посмотреть и на настоящие деревья, и на поле — прямо по лицу видно было. Он было уже неловко заулыбался, явно выдумав себе отмазку, но Дан вдруг вспомнил:

— Инструменты твои! Разберемся основательно, что тут к чему... Ты же так об этом мечтал!

Кир дрогнул и посерьезнел. Немного подумав, он осторожно заметил:

— Огромное — это, значит, степь...

Но тут Кая снова повернулась на бок и сказала:

— Тут солнца два.

Все задрали головы, и Дан беззвучно чертыхнулся. Кир сразу же съежился, а Кац посмотрел на сестру чуть ли не с восхищением.

— Было уже такое, — бросил Дан с притворным равнодушием, — лет десять назад. Все еще тогда думали, что они оба настоящие. Помнишь, Кир?

Кир нахмурился, припоминая, но тут же встрял Кац:

— Я вот такого не помню, — заявил он, явно довольный собой. — Не было такого.

Он помолчал, ожидая реакции; не дождался и наконец вспыхнул сам:

— Да чего ты мечешься как черт знает что! Ты ж тоже кости бросал, да?

Дан молчал. Кац махнул рукой:

— Да конечно бросал... Вот и Кир бросал. Хочешь знать, что вышло? Пожалуйста, я запомнил, — он начал загибать пальцы, — один-один. Один-два. Один-три. Один-четыре. Один-пять. Один...

— Прекрати, — глухо сказал Дан.

— Ааа, — кривляясь, протянул Кац в ответ, — ага. А знаешь, я тоже потом попробовал, — он помолчал для пущего веса, — день рождения мой выпал — три раза подряд, понял? Или, может, у тебя по-другому? Может, тебе буквами выпало? «Пожалте, мол, не извольте беспокоиться»?

— Дан, — вмешался Кир тоном уже почти просительным, — ну что мы с таким-то случаем сделать можем? Тут не то что идти куда, тут вздохнуть лишний раз боязно... А сумки, за ними лучше не ходить; они все равно уже без пользы нам будут — и вода, и еда уж наверняка попортились...

— Да улетели уже ваши сумки... — пробубнил Кац, отворачиваясь лицом к воде, — на крылышках да в сине небо.

Наступило молчание. Дан знал и понимал: все, что они говорили, — правда. Единственная и неопровержимая — та самая, против которой не попрешь. А он никуда уже и не пер. Сил у него больше не было — переть.

Дан сел, оперевшись о большой камень, и принялся его разглядывать. Никакой это оказался не камень — просто груда пленяка, слой за слоем нанесенного волнами. Верхние слои еще не успели как следует просохнуть, и слегка пружинили под пальцами. Дан закрыл глаза и постарался ни о чем не думать.

— Какие же вы сволочи, — ни с того ни с сего прошипела Кая, — только о себе и думаете. Мы вообще так не договаривались! Вот куда вы лезть собрались? Вляпаетесь во что-то, а оно потом возьмет и сразу весь город накроет... Исчезнет город, не успеет. И что тогда?

Хилые малорослые волны угрожающе шипели, ядовито пузырились и в бессильной ярости набрасывались на берег. Но в ответ им раз за разом слышался лишь звонкий молодецкий хохот очерета да сдавленное бульканье черной пахучей земли. Тогда что-то в глубине волн закипало, на поверхность вылетал небольшой фонтан горячих брызг, — и берег гоготал пуще прежнего.

— А ничего, — услышал Дан свой собственный голос словно бы издалека. — Не успеет и исчезнет. А больше — ничего.

Ему вдруг подумалось, что это с них, с него, — а совсем не с воды смеялся очерет; да и сами волны теперь шипели отчетливо издевательски. Немного поколебавшись, он поднялся на ноги и побрел к насыпи, стыдливо опустив голову. Он чувствовал на спине взгляды своих товарищей. Кац наверняка насмешливо прищурился, Кая закрыла глаза, а Кир понурил голову, — но все же никто его так и не окликнул.

Сумки никуда не улетели; все так же покачивались на голых ветвях каких-то округлых карликовых деревьев. Их там много росло — целый гай, узкой серой змеей уходивший далеко под горизонт.

В книгах, которые читал Дан, герои всегда колебались перед принятием важного решения, переходом через решающую границу, — и это обязательно оборачивалось для них какой-нибудь бедой. Он же медлить не стал — просто свесил с крутого обрыва ноги и оттолкнулся. По лицу больно захлестали упругие стебли, остро запахло примятой листвой, а он все катился и катился куда-то вниз, в бездонные зеленые пучины. Наконец, перекинувшись через бок и больно ударившись обо что-то твердое, что скрывалось в густой зелени, Дан очутился лежащим навзничь посреди дикого поля.

Со всех сторон нависали невесомые воздушные колосья; легкие нити осторожно щекотали лицо, поглаживали воспалившуюся от ожогов кожу, — и это было приятно. Казалось, они все плотнее и плотнее смыкаются своей тонкой серебряной паутиной над его головой, закрывая его от синего неба и палящего солнца. И тогда, помимо всякой воли, сработал инстинкт — Дан резко выпрямился и вынырнул на поверхность.

Насыпь, казавшаяся со стороны берега небольшим пригорком, теперь возвышалась непреодолимой громадой, за которой не было видно ни берега, ни воды, ни даже неба. А ведь про это он тоже читал в книгах, да забыл: после шага в пропасть пути назад уже не бывает.

И не зря он все-таки сравнивал землю с водой — идти по пояс в этих густых зеленых волнах оказалось ничуть не легче. Правда, чем дальше он отходил от насыпи, тем реже и ниже росла трава, тем шире и свободнее делался его шаг. Растения точно охраняли границу от непрошеных гостей, сомкнувшись у ее подножья плотными рядами.

Наконец высокая трава кончилась вовсе и Дан вышел на широкую прогалину. С высоты она казалась ему просто голой, изъеденной сероватой плешью почвой; теперь же стало видно, что все здесь сплошь заросло плотным цветочным ковром. Таких цветов он не видел ни в одной книжке — всё черные, жирные и маслянистые, будто бы вовсе не живые. Эх, сюда бы Кира; он бы уж объяснил, что это да почему оно такое. Тут Дан вспомнил, что цветы должны пахнуть, — наклонился, осторожно понюхал.

И опять почему-то вспомнились книги. Даже не то чтобы книги, а что-то про библиотеку, что-то из далекого прошлого... Он машинально вдохнул запах полной грудью. И вдруг скрутило и вывернуло наизнанку живот, что-то тяжелое зависло в груди, захотелось тонко и жалобно завыть.

Запах оказался не просто знакомым, не просто запахом городской библиотеки и старых истлевших книг. Это был совершенно определенный запах — мокрого, пропитанного маслом и дымом большого журнала «новейшей и иллюстрированной энциклопедии садовых культур».

В тот день должен был начаться новый учебный год. Пятый для Дана и Каца, а для Кира — второй. Но вместо того, чтобы корпеть над учебником по ненавистной химии — главному предмету семестра, — все они дружно и с энтузиазмом с самого утра таскали через весь город крашеные листы пленяка. Сновали между хмурыми, дергаными взрослыми и радовались всему этому совершенно бессовестно.

Это разбирали весь юго-западный квартал. Там в основном были лишь старые бараки, в которых жили своей обособленной общиной рыбаки. Ночью перед этим случилась большая гроза — и с рассветом на главной площади уже столпилось все население квартала — все как один с каменными грубыми лицами, молчаливые и неестественно спокойные. Другие взрослые сначала долго ругались и махали руками, но потом вернулась группа замерщиков. Вот тогда-то все и нахмурились, задергались.

Уже через несколько часов город бежал. Бараки на юго-западе разбирались в считанные минуты, а на противоположном его крае уже наскоро возводились керамические опоры фундаментов. Всё, от самого маленького мостика до центрального понтона площади, заполнилось деловито снующими людьми — словно муравьи, они слаженно тащили на себе листы пленяка, слюдяные пластины и грязные строительные мешки.

К вечеру от плотной застройки не осталось почти ничего. Лишь отдельные дряхлые здания, пленяк которых был уже ни на что не годен, намертво закрепленные мостики да частокол черных мертвых свай.

— Вот эту ленту, — Дан указал на красную полосу, преграждающую выход на основной мост пустующего теперь района, — я видел раньше на самой окраине. Эту вот, понимаешь? Ее просто перенесли и повесили сюда. Потом ее опять перенесут, уже на площадь, а потом — прямо к твоему дому!

— И вся недолга, — охотно согласился Кац. — Вот такой предел наших нынешних сил.

Дан с силой швырнул осколок слюды жабкой. Тот сначала прыгал уверенно, но как только приблизился к ближайшей свае, вдруг подпрыгнул вертикально вверх и бессильно плюхнулся в воду. А Кац тем временем продолжал:

— И библиотеки больше не будет...

— Ну тебя, — перебил его Дан. — Здание оставили, потому что хилое оно. А там уже новое строят, я сам видел.

Кац не сдавался:

— Здание — да, — он выдержал недобрую паузу, — а вот книги все, что интересные, тут оставили. Одну химию забрали!

— Врешь...

— Ненужные они, сказали. «Не имеют полезной ценности», вот!

— Да ну врешь!

Кац совсем не рассердился:

— А вот давай на спор! Пойдем прямо сейчас и проверим. Все равно нет никого.

Дан опешил:

— Так там же уже...

— Да ну, — Кац скорчил гримасу. — На минутку заглянем, да и все. Ты же газетчиком хочешь стать — учись рисковать! Да и вообще, рыбаки в этом деле по уши плавают целыми днями — и живые, ничего!

— Живые, — проворчал Дан, поднимаясь. — Не больно-то они живые...

И через десять минут, плотно затворив за собой дверь библиотеки, они уже осторожно зажигали масляный фонарь, который неизвестно где и как успел раздобыть Кац. Слабый зеленоватый язычок пламени всё больше трещал да сыпал искрами, чем светил. Но вот то ли фитиль в фонаре как следует пропитался, то ли просто привыкли глаза, — но вдруг из полумрака со всех сторон полезли книги. Они были везде — на столах, стульях и даже на полу; не было их в одних лишь, собственно, книжных шкафах.

Дан неуверенно шагнул к столу, протянул руку к огромному пестрому журналу, но тут пол под его ногами вдруг прогнулся и надрывно заскрипел. И сразу же после этого треснул — да так, что зазвенело в ушах; во все стороны полетели осколки пленяка, жалобно звякнул и погас фонарь, сильно запахло травяным маслом, а сам Дан полетел куда-то вниз, во внезапно наступившую черноту.

Но все очень быстро прекратилось. Только ушибленный локоть ныл и ноги жгло — чем-то холодным, колючим.

— Ты живой? — громким шепотом спросил Кац. — Ни черта не видно!

Дан хотел было жалобно замычать в ответ, но комната вдруг ярко осветилась, и по стенам забегали быстрые черные тени. Тут-то он и увидел, что пол под ним провалился и он по колено стоит в трюме, заполненном водой. Никогда до того он еще не промокал вот так — безнадежно и неотвратимо. Какое-то отчаяние овладело им; он плохо помнил, как выбрался из горящей библиотеки, как бежал по шаткому мосту, глотая слезы. Наконец, уже перед самым домом Каца, тот вдруг заметил, указывая ему на руки:

— Что ты в него вцепился? Давай выбрасывай! Будем помалкивать, и никто даже не подумает на нас. Мало ли что случается за Пределом!

Дан опустил глаза и понял, что все еще сжимает в руках большой журнал «новейшей и иллюстрированной энциклопедии садовых культур». От него сильно несло маслом, влагой и гарью.

Вот какой запах был у этих цветов.

Дан отшатнулся и принялся беспорядочно оглядываться, слепо вращая по сторонам глазами. Он все еще видел, как плавилась крыша библиотеки; слышал, как жирные огненные капли с утробным рыком падали в черную воду; чувствовал едкий запах дыма. Казалось, еще немного — и он либо задохнется, либо сгорит заживо. Но вот по полю пробежал легкий ветерок, и в лицо пахнуло влажной цветочной свежестью. Дым и гарь пожарища исчезли без следа, а на их место пришли запахи воды, утреннего холода и жженой глины. Странно... Отчего же глиной?

А оттого, что у Кира дядя — рыбак. Совсем молодой еще паренек. Только учебу недавно закончил и сразу подался на промыслы. Добровольно, не по распределению — тесно, мол, ему в городе. И вот в первый же свой длительный отдых — который им, рыбакам, строго наказан — напился пьяным да наобещал племяннику с три короба — на ялике прокатить, окрестности показать. И Кир молодчина, не сплоховал — тут же выпросил, чтобы и Дана с собой взяли.

Отплыли они спустя несколько дней; еще совсем затемно, чтобы никто не заметил. Дан к тому времени уже и надеяться перестал, — но слово у дяди Кира оказалось крепкое. Видно было, что очень не нравилась ему вся эта затея — тащить двух птенцов в открытую воду, за город. Его застывшее белое лицо то и дело беспокойно выныривало из серой предрассветной дымки, и Дан всякий раз смущенно отворачивался.

Но с каждой секундой робкое свечение на востоке все больше и больше наливалось силой и цветом. Вот уже стало видать Кира на корме — вцепился в транец обеими руками, судорожно пялится в горизонт; вот беззаботно зазеленел яркий крашеный борт. А когда кривая дуга горизонта подернулась теплым мягким золотом, тогда наконец оттаяли и пассажиры. Лицо капитана снова стало подвижным, он откинулся на лавке и принялся травить свои рыбацкие байки.

Все эти истории они с Киром уже слышали, и не однажды. Все, кроме одной. Это была странная легенда, которая ничем определенным не кончалась и ничему понятному не учила. Главным героем в ней, конечно же, оказался рыбак, ходивший в самые-самые далекие плавания.

— Ничего он на свете ни от кого не желал, не требовал и не ждал. Только чтобы оставили его наконец в покое, в тишине... Рядом с ним всегда тихо было — да так, что не только всякая жизнь вокруг него замирала, но и вся суть любого предмета. Так, вода вокруг его лодки не только успокаивалась, как зеркало, но и, говорят, даже ходить по ней можно было смело — потому что теряла она все то, что у нее от воды было. Или даже по карманам рассовать ее можно было... да. Что вода, что студень там, ну или, значит, человек — все в такой полноценный порядок приходило, что и не отличалось ничем друг от друга.

Тут дядя Кира выпрямил спину, подпер подбородок кулаком и показал на себя рукой:

— А он только и делал все время, что вот эдак садился и размышлял о чем-то — неделями, а то и месяцами. Ну а народу хоть и страшно вроде, а любопытно — дергали его постоянно, расспрашивали, просили о чем-то... Он тогда ушел далеко в воду, и построил себе хоромы гигантские — сплошь из хрусталя; целый город хрустальный возвел, еще и стражу приставил, чтобы ему думать никто не мешал. Тоже хрустальную, конечно...

Он как-то торжественно замолчал, пристально вглядываясь вдаль своим острым проницательным взглядом, и вдруг принялся возиться со шкотом, спуская парус. Дан с Киром переглянулись в недоумении и тоже устремили взгляды к горящей расплавленным золотом дуге горизонта.

А под ней ничего не было — только серая, почти черная вода. Ветер совсем стих, и лодка стояла на воде неподвижно, словно на сваях. Шли минуты, и Дан с Киром уже начали недоуменно поскрипывать своими сиденьями — да и сам капитан вид имел несколько смущенный. Но тут наконец на гребень горизонта вскарабкался первый утренний луч солнца — и по лодке прокатился дружный вздох.

Над водой будто что-то взорвалось — тысячи и тысячи неправдоподобно белых вспышек слепили глаза, тут же выбивая из них слезы. Дан зажмурился и прикрыл лицо руками, но ничего за этим не последовало — ни удара, ни жара пламени. Осторожно щурясь, он приоткрыл глаза.

Казалось, что в небо уходили высоченные шпили и башни, окутанные причудливой паутиной мостиков; что тут и там громоздились массивные крепостные стены, сплошь утыканные острыми длинными зубцами... Свет проходил через прозрачный хрусталь, спотыкался об его бесконечные грани и рассыпался на выходе миллионами ослепительных искр. А до самой воды солнце все еще не доставало, и та так и оставалась лишь темным невзрачным холстом, плоским и мутным.

— Тихо! — шикнул капитан на племянника, раскрывшего уже было рот. — Слушайте!

Дан напряг слух изо всех сил. Над водной гладью лился тихий прозрачный звон; он все усиливался и усложнялся, превращаясь как бы в музыкальную мелодию... Но тут вдруг снова поднялся ветер — яростно налетел на ялик, обдал запахом жженой глины, засвистел в ушах...

Следующий могучий порыв чуть не сбил Дана с ног. Слепящее глаза хрустальное зарево тут же рассыпалось в мелкую крошку, и та развеялась по полю, затерявшись в мягких пушистых колосьях. Но вместе с ней разлетелись в разные стороны и мысли; остался один лишь ком в груди, а он только и делал, что давил да ныл. Впереди, совсем недалеко, раскачивались на ветру сумки — и Дан, помедлив, двинулся к ним прямо через цветочное поле. Он шел, но как-то уже совсем неохотно — будто бы это была лишь формальность, никому, в сущности, не нужная и не понятная. Сухой колючий ветер дул прямо в лицо, ноги путались в толстых упругих стеблях. Те иногда рвались неожиданно легко, как волоски; иногда рассыпались в порошок при малейшем касании, а иногда обвивались вокруг ступни и сразу становились совсем деревянными — тогда приходилось нагибаться и вырывать их с корнем. Корни пахли чем-то вяжущим, сладковато-приторным. Незнакомым. Дан на секунду прикрыл глаза — поле волновалось, колыхалось перед глазами. Мешало как следует сосредоточиться.

И зря! Хищные стебли тут же обвились вокруг ног мертвой хваткой, и он с размаху ухнул лицом в маслянистый цветочный ковер. Удара почему-то не последовало, вместо него вдруг послышался отчетливый всплеск. Со всех сторон накатили тяжелые душные волны запахов, и Дан медленно пошел ко дну. Он даже не пытался барахтаться. Просто лежал, перекинувшись на спину, и жадно хватал ртом воздух — как рыба, выброшенная на берег.

Хотелось просто вернуться назад. Ведь что, в конце концов, есть? Горящая в ночи библиотека. Она точно есть — вон, все еще слышно, как кипит расплавленный пленяк, все еще бегают мурашки по обожженным водой ногам. И путешествие на ялике с Киром есть — холодина какая, аж кости ломит...

Или вот еще: из сплошной стены свинцового ливня вдруг отделяется тонкая фигурка; рваными прыжками, пригибаясь и уворачиваясь, она забегает под темные каменные своды. Сначала придирчиво ощупывает себя и только потом наконец оборачивается. Совсем еще девчонка — мелкая, щуплая. Удивительно, но она почти не промокла — даже короткие, по плечи, золотистые волосы совсем не слиплись. Дан хочет ей что-то сказать, но натыкается на ее взгляд — холодный, презрительный взгляд холодных голубых глаз — и лишь смущенно подмигивает.

Все это, наверное, тоже есть. Но вот поля — бескрайнего моря из суши, черной липкой грязи и пахучих зеленых волн — его нет... Да и быть не может.

И словно в подтверждение его слов чьи-то сильные руки резко вырвали его из зарослей и подняли на ноги. В нос ударила затхлая вонь старого забродившего студня. Это был самый неподдельный, самый настоящий запах на свете.