Глава шестая

Крыша древнего домика на колесах вдруг превратилась в барабан — застрекотала, затрещала в бешеном рваном ритме. Невидимый барабанщик старался как мог — то отстукивал дробные форшлаги марша, то переходил на медленный вальяжный вальс, а то вдруг брал да и срывался в лихую разухабистую польку. Казалось, еще чуть-чуть — и туго натянутая кожа прорвется, а концерт обернется провалом.

Ми Ра в бешенстве толкнула скрипучую дверь и выглянула наружу. Небо заволокло черными дождевыми тучами, сильно пахло свежестью и срезанными с деревьев ветками. Барабан сразу же умолк, да только поздно — она уже заметила. Крупные белые горошины града кучей лежали у порога, тихонько ссыпались с бугорков и жалобно позвякивали — ну точно хрустальные. Ми Ра хлопнула дверью и принялась думать. Снова.

Она почти уже было вспомнила, но тут влез этот — стоит признать, довольно мастерский — барабан. А теперь уже и стараться было незачем — мысль убежала далеко-далеко, забилась в угол; поди ее теперь найди...

Это все Мэй Роун — вот уже третий день, как просил ее что-то принести. Свежий урожай яблок? Прочитанные за последний месяц книги? Или, скажем, вот эти новенькие чайные кружки? Немного поколебавшись, Ми Ра махнула рукой. В конце концов, а не все ли равно? Пусть будут кружки. Все ж в хозяйстве пригодятся. Словно в подтверждение ее правоты, град отбил по крыше такую длинную и замысловатую сбивку, что сам в ней запутался, смазал конец и смущенно затих.

Плащ Ми Ра не надела из принципа и теперь досадливо ежилась, нетерпеливо отсчитывая положенные на остановку перед площадью секунды. Наконец над голым потрескавшимся камнем прокатился гулкий «бомм», и она поспешно двинулась дальше. Вот это был звук во всех отношениях полезный. К примеру, сегодня утром она спросонья забыла, какой теперь день месяца — так сразу же и пожалуйста: бомм, бомм... И так двадцать шесть раз. Удобно!

Стоило ей лишь ступить в глухую тень, которая стеной отделяла жилище Мэй Роуна от внешнего мира, как снаружи тут же затрещало, зашумело, зазвенело... Теперь градины выросли до размеров небольшого яблока, стали прозрачными и будто бы даже гранеными. Они неслись как ядра, тут и там высекая из темной ржавой площади ослепительные белые искры. Очень это было красиво и занятно, да время поджимало — наверняка, Мэй Роун уже заждался своих кружек. И на что они вообще ему сдались?

Мэй Роун, конечно же, ничего и никого не ждал. Он спал, закутавшись в полу халата, и очень при этом напоминал гигантское насекомое в бесформенном узорчатом коконе. В другую полу закуталась Мока, свернувшись калачиком у подножья кресла. В полумраке помещения саму ее видно не было — только глаза; два сияющих зеленых блюдца. Глаза радостно сверкнули, по пыльному полу заелозил пушистый хвост — но на этом приветствие и закончилось. Лень ей вставать, как же.

На кухонном столе уже стояли две кружки — ее собственная, клееная-переклеенная — и гигантский кухоль Мэй Роуна. Новоприбывших Ми Ра сначала решила поставить справа; потом поколебалась немного, передвинула на противоположную сторону. Так выходило основательнее. Она собиралась уже с чистой совестью выдвигаться, как вдруг сквозь неубедительный грозовой сумрак окна в комнату ворвался плотный, непроницаемый отблеск тьмы. Затем еще один, еще — и вот уже вся кухня замерцала, медленно растворяясь в чернильной темноте. Короткие черные вспышки следовали одна за другой так часто, что ничего не пропадало из виду окончательно — и все же смазывалось, подтекало, расплывалось.

Ми Ра никогда не сталкивалась с подобным, но ничуть не удивилась. Если происходило что-то бессмысленное, ни на что не влияющее, из которого ничего не следовало и которое ни к чему не вело — то это было дело рук Ангела. Вот как сейчас — белыми нитками шито.

Однако кое-что все-таки, казалось, произошло. Из зала донеслось приглушенное барахтанье, а затем по каменному крошеву торопливо зацокали острые когти. Мока боялась Ангела и всегда при его явлении старалась зарыться куда поглубже. Вроде и неглупая она вовсе, а все же боится. Но это у нее инстинкт, ничего с ним не поделаешь. Ми Ра вздохнула — искать ее теперь по всему подвалу... Но тут же вспомнила, что туда ей нужно было заглянуть в любом случае — подыскать немного провода для шкатулки.

Выходит, все одно там бы оказалась. Наверное, тогда и Мока все-таки нашла бы в себе силы, переборола лень — и понуро затрусила бы вслед за хозяйкой. Нет, все определенно шло своим чередом.

***

— Это бесполезно, — охнул Кац, ловко отпрыгивая от тучи мелких ледяных осколков. — Ближе, чем на метр, не подпускает. Следит, сволочь.

Сказал — и ведь ничуть не приукрасил. Стоило лишь сунуться к дверному проему, как небеса тут же давали залп и сотни ледяных снарядов летели точно в цель, со свистом рассекая воздух. Одна градина — особенно крупная и тяжелая — с грохотом влетела в дряхлое перекрытие, выбив изнутри целый столб серой пыли.

— Ну что, доволен? — накинулся Кац на никак не ожидавшего атаки Кира. — Можешь объяснить, чего тебя сюда понесло? И дураку понятно, что ничего здесь быть не может! А я говорил...

Кир задохнулся от несправедливости обвинения и даже весь покрылся пятнами:

— Да... ты... значит... — он хватал воздух ртом, не зная, с чего и начать, и почему-то решил зайти с самых слабых карт. — Здесь трансформаторы! И генератор! И... ничего ты не говорил!

Он с трудом перевел дух и закончил уже более связно:

— Если б не я, то ты бы сейчас снаружи сидел!

Кац скривился:

— Ну дурак. Да если бы мы сюда не сунулись, не было бы никакого града.

— Он рехнулся, — проблеял Кир, обернувшись к Дану.

Дан махнул рукой:

— Да кто его знает... — и быстро добавил. — Но да, тут лучше, под... цементом. Он, говоришь, крепкий?

— Бетоном, — слабо поправил Кир. — Крепким был когда-то. Теперь-то, небось, на добром слове держится.

Словно в подтверждение его слов, из темного угла, куда недавно угодил град, послышалось крайне подозрительное тоненькое поскрипывание. Дан встал и начал шарить руками в поисках сумки, которую он использовал как сидение. Только нащупывал глазами неясный силуэт в неверном сумеречном свете — и его тут же захлестывала волна вязкого мрака; и так повторялось вновь и вновь. Наконец пальцы коснулись грубой теплой нитчатки, и Дан раздраженно обернулся к товарищам.

— Что теперь за ерунда?

Серое пятно дверного проема теперь еще больше потемнело и помрачнело; судорожно дрожа, оно будто бы плавилось и все косилось куда-то вбок.

— А ты пойди проверь, — проворчал Кац. — Только зонтик не забудь.

— Ай, неважно. Что там снаружи, нас теперь все одно не касается. Кир, что ты там говорил про подвал?

— Я думаю, там есть бомбоубежище. Это такая...

Кац — темный расплывчатый силуэт на темном расплывчатом фоне — вскочил и развел руками:

— Дан, дай-ка я тебе лучше сразу проясню... Под-вал — это под землей. Под землей, понимаешь?

Кир, только что еще окрыленный мыслью повидать настоящее бомбоубежище, тут же понуро умолк. Даже голову опустил, сраженный справедливостью довода.

— И что? — холодно осведомился Дан.

— И то. Если на земле происходит вот это — он махнул рукой в сторону подрагивающего серого пятна, — представляешь, что происходит под ней?

— Не представляю, — равнодушно заметил Дан, стараясь нащупать в сумке световой браслет. — И ты тоже не представляешь.

— А я и не собираюсь, — хмыкнул Кац, усаживаясь обратно на свою сумку. — Доброй дороги.

Дан надел браслет на руку и крепко, до боли, стиснул его двумя пальцами. Хрустнула слюда, и по мутному пленяку вдруг пошли бледные зеленоватые волны света.

Ничего страшного под землей не оказалось. Не оказалось там и бомбоубежища. Там вообще ничего не было, одна лишь темнота — плотная, застоявшаяся. Световой браслет мало того что освещал лишь самого себя, так еще и периодически гас — наверное, когда до него докатывались особо мощные волны мрака с поверхности.

Дан даже расстроился — хотя совершенно ничего и не ждал от этого похода. Потоптался немного, подняв в воздух клубы мягкой пыли, походил туда-сюда да и повернул обратно.

Повернуть-то он повернул, да только обратно выйти никак не получалось. Следы вели в никуда, — а вернее, просто водили по кругу в тесном лабиринте коридоров. И нигде, совсем нигде не было ни лестницы, ни хотя бы какого-нибудь проема — лишь облупившиеся, выкрашенные некогда бирюзовой краской стены да низкий заплесневелый потолок. Стены при этом были выкрашены не полностью, а почему-то лишь до половины — и от этого и без того низкие своды надвигались все ниже и ниже.

Липкий жирный страх тесноты шевельнулся где-то за пазухой, медленно полез вверх, щекоча шею, перехватил душным обручем грудь... Казалось, что потолок вот-вот прижмется к макушке похолодевшего Дана и начнет медленно его плющить. Ему уже оставалась буквально пара сантиметров, и старался он изо всех сил, — но все-таки не выдержал. Что-то в нем как бы треснуло, и Дан сквозь барабанную дробь сердца в ушах, вдруг услышал раскатистый гулкий удар. Потолок задрожал, просыпался дождем мелких камешков и пыли и наконец отступился.

По телу пробежала волна приятного равнодушного оцепенения, ноги размягчились и поплыли. Дан уже собирался сползти по стене на пол, как вдруг волосы на его затылке снова встали дыбом.

Что-то теплое, сухое и шершавое вдруг вцепилось в его руку. Вцепилось и не отпускало; даже и не думало отпускать — чувствовалась в нем какая-то злобная решительность. И тут он вспомнил: это уже было. Только тогда он был высоко над землей, да и ладошка была холодной и влажной. И не было в той ладошке этого мрачного раздражения. Зато темнота была та же — душная, плотная, пыльная.

— Дан! Это ты? У нас это, тоже браслеты померли!

В его плечо ткнулась растопыренная пятерня Кира.

— Еле, кхм, нащупали тебя... Ну что, есть бомбоубежище?

Дан просипел, стараясь придать своему тону хоть какую-то толику человечности:

— А вы... чего за мной приплелись?

— Да потому что пошло оно все! — взорвался вдруг Кац откуда-то из-за угла.

— Не выдержало перекрытие... Кусок здоровый крыши отпал. Грохот! Пылища! А через дырку, это — темнота, хуже, чем внутри! Жуть...

Дан сглотнул. Все это время его руку лишь осторожно тянули, а теперь начали сердито дергать — сильно и резко. И говорить про это почему-то совсем не хотелось. Пришлось поддаться и сделать несколько шагов.

— Давайте за мной... Я нашел тут это, как его...

Кац даже и слушать не захотел:

— Да ты совсем сбрендил! Что ты там нашел, стен не видно...

Тут руку дернули так, что Дан чуть не растянулся на полу, застряв ногой в какой-то железной загогулине. Выбора не оставалось — приходилось повиноваться. Он едва успел хватить рукой темноту, крепко сжать полотняный край бушлата Кира и сдавленно крикнуть:

— Сюда!

Сзади послышалась возня, приглушенная ругань и торопливые увещевания, — но Дан даже не обернулся. Толку? Его тащили вперед, сквозь крошащийся камень и пыльную темень; тащили быстро и уверенно — так, как тащит баржу с глиной химический буксир. Даже звуки слышались соответствующие: фырканье, клацанье, утробное порыкивание.

И ведь не одному ему это слышалось. Дан вдруг заметил, что перебранка сзади как-то сама собою затихла и остались лишь неуверенные шаги, тяжелое хриплое дыхание, редкие ругательства вполголоса и... что-то еще. Он вдруг прямо шкурой почуял — не выдержат Кир с Кацем. Прямо сейчас. Возьмут да и дернут в разные стороны на первом же перекрестке. Слишком уж они от этого всего устали.

К счастью, никакого перекрестка на пути не попадалось. Напротив, спустя какое-то время нос сапога больно ударился о каменную ступеньку; Дан тихонько промычал товарищам что-то предостерегающее и зашагал вверх по крутой неровной лестнице. Он задыхался от быстрого подъема, ноги саднили от ушибов и царапин, но впереди — теперь он это твердо знал — впереди его ждало ночное звездное небо, высокий вал воды и крошечный лучик света на горизонте.

Из стены темноты, действительно, вдруг вырос серый прямоугольник дверного проема. Из него лился мягкий серебристый свет — клубясь, он медленно стекал вниз по раскрошенным ступеням с поверхности куда-то под землю.

— Ну, что там?

Громкий шепот Каца прозвучал вдруг неожиданно близко — как будто бы шел прямиком из головы. Дан прищурился:

— Не знаю... Слишком светло...

— А свет откуда?

Свет шел прямо из стены — высокой, гладкой, вроде как слюдяной. Глаза начали понемногу свыкаться со слепящим маревом, и стало видно широкую лестницу полированного камня с массивными железными перилами; пролет за пролетом она уходила куда-то вверх, обвиваясь вокруг квадратной ржавой колонны. Колонна, прямо как решето, была сплошь сплетена из проволоки.

— Стеклянные кирпичи, — уважительно сказал Кир, постукивая по стене, — здорово!

Дан тоже постучал по мутному пыльному квадратику — очень уж приятный получался от этого звон. Глубокий, звучный — как от керамической сваи. И только тут, глядя на свою пыльную оцарапанную руку, он вдруг осознал, что никто его больше не держит.

И тогда неожиданно горькая волна обиды захлестнула Дана. Да его же просто оставили одного на полпути, заперли в этой лестничной клетке, отгородили от мира стеной прозрачного кирпича. Чтобы не надоедал, не путался под ногами, не мешал смотреть на звезды!

Что-то в нем в тот момент сломалось. Исчезли запахи, затем звуки и ощущения, погас, вяло вспыхнув напоследок, разум.

Не видя и не слыша ничего кругом, он взбирался вверх по лестнице, а потом снова спускался с нее; заглядывал в темные длинные коридоры, заваленные обломками бетона; тонул в пыли просторных залов... Не обращая внимания на встревоженных товарищей, он слепо бродил взад-вперед, пока наконец совершенно неожиданно не оказался в очень особенной комнате — той самой, которую так долго искал.

Это было сразу ясно. Потому что в ней был блеклый матовый свет, льющийся из ряда высоких окон, черные, совершенно непроницаемые тени, глухая звенящая тишина и стены в мелкий коричневый горошек. Еще были страшные зеленые глаза в темном углу и несколько крепко сбитых стульев. Стол и разбросанные в беспорядке бумаги. Коробка на полке. Пыль. Огромное мягкое кресло. А в нем — человек.

Дан шагнул вперед. Ждать больше было решительно невозможно. Он должен все выложить. Прямо сейчас!

— Я... — пересохшее горло сипело едва слышно, но отступать было некуда. — Я знаю... Что-то вот-вот должно произойти! Совсем скоро, что-то...

Человек в кресле шевельнулся. Словно древняя мифологическая птица, он весь как-то развернулся, взмахнул полами своих бесцветных в густой тени лохмотьев, вытянулся во весь рост — и сразу как будто занял собою добрую половину комнаты. Из дальнего темного угла послышалось испуганное царапанье когтей о камень. Но тут человек снова съежился, сгорбился — и снова стал походить на бесформенный куль старых грязных вещей. Из глубин кресла донеслось приглушенное карканье. Человек смеялся.

— Что-то прекрасное? — тихо спросил он наконец.

Спокойный у него был такой голос, мягкий. Совсем не страшный.

Дан растерялся окончательно:

— Да... — и тут же спохватился. — Вы меня что, понимаете? Но как...

Тут он замялся, сообразив, что это прозвучало двусмысленно. Но человек в кресле все прекрасно понял — хмыкнул, махнул своей длинной рукой:

— Да что вы... Нет, конечно. Ни единого слова. Откуда я могу знать ваш язык?

— Но вы...

— Отвечаю на вопросы? Вы так находите? Я просто... говорю первое, что в голову придет. Знаете, набор звуков — вроде как «бла-бла-бла»... Вот так. А если уж вам там что-то это напоминает...

И снова засмеялся. Потом вдруг притих и медленно будто бы самому себе пробормотал:

— Потому что в Диком Поле языки не важны...

Дан нахмурился.

— Как бы там ни было... Оно скоро произойдет. Это вы понимаете?

Человек терпеливо вздохнул и дернул плечом.

— Это уже произошло. И довольно давно. Да, давненько...

Казалось, он о чем-то задумался, но Дан не стал церемониться — на это не хватало сил.

— Да с чего вы взяли? Кто вы вообще такой?

Ответа не последовало. Дан обернулся — из сумрака коридоров послышались глухие голоса; кажется, Кац и Кир наконец поднялись вслед за ним на этаж. Он сделал несколько нерешительных шагов в сторону проема — может, кликнуть их?

Нет. Они этого понять не смогут. Дан резко развернулся и направился к креслу.

— Послушайте меня... — начал он, но вдруг замер и отчаянно заморгал.

Над столом густо клубился пар, исходивший от ряда чашек на простом деревянном подносе. Дан сразу узнал этот запах, мгновенно наполнивший комнату, — пряный, свежий аромат диких полевых трав. Из-за завесы пара вдруг показались знакомые руки — маленькие сильные руки с коротко остриженными ногтями — и принялись расставлять чашки по столу. Тогда завеса поредела, рассеялась — и в приглушенном сером свете показалась и их обладательница. И ее тоже Дан узнал без труда. Она с ногами забралась на стул и теперь не могла дотянуться до краев стола. Стул отчаянно балансировал на двух ногах, скрипя и повизгивая.

Плечи Дана поникли.

— Так вот ты где...

Его голос прозвучал робко и неуверенно. И глаза в землю упер — боялся снова наткнуться на то презрение и даже какую-то брезгливость в ее взгляде. В ответ послышался голос человека в кресле:

— Давайте не затягивать. Чай остывает...

По комнате качнулась длинная черная тень — это он снова встал во весь свой рост и снял с полки крупную деревянную коробку.

Жалобно звякнула выпущенная из рук керамическая чашка. Дан осторожно поднял взгляд, мимоходом заметил пролитый по столу чай — и уперся прямо в пронзительные голубые глаза. Они даже сейчас были голубыми — в этом сером туманном сумраке. Но теперь в них читалось что-то совсем другое.

Не успел Дан как следует смутиться, как она медленно повернула голову и осторожно посмотрела на коробку — будто все еще до конца не могла поверить в происходящее. Казалось, она пыталась радоваться — но выходило у нее очень неумело; губы слегка подрагивали в тщетных попытках улыбнуться; она даже не моргала, чтобы не спугнуть наваждение.

Человек махнул рукой Дану и небрежно брякнул коробкой об стол. Ничего не понимая, Дан подошел ближе на негнущихся ногах. Он старался смотреть только на коробку и ни на что больше — к счастью, весь стол был затянут теплыми ароматными тучами пара. Человек протянул длинную руку к коробке и начал с треском крутить какую-то маленькую, скрытую в глубине доски ручку. Вдруг верхняя крышка бесшумно распахнулась — и Дан инстинктивно прильнул к ней лицом.

Тут же он почувствовал на своей щеке мягкие волнистые волосы; изо всех сил постарался унять барабанную дробь сердца в ушах, затаил дыхание, сощурился, сосредоточился на коробке...

Но в ней ничего не было.

Совсем ничего. Только гладкая, потемневшая от времени древесина.

Секунды шли, но ничего не происходило. В уплотнившейся до состояния камня тишине он слышал только легкое ровное дыхание у своего уха и ничего больше. Тогда Дан наконец осторожно выдохнул, потянул воздух носом и понял, что коробка все же не была пуста.

Все это время в ней хранился запах. И этот запах он не спутал бы ни с чем на свете.