Сказка двадцатая. О прощении, после которого ничего не страшно

Утро – лучшая часть суток. Время, когда ты можешь пообещать себе начать новую жизнь, даже если к вечеру твое обещание очередной раз не сбудется. Время, когда все страхи – реальные и выдуманные – стираются в лучах солнца, пускай их полное исчезновение и является всего лишь иллюзией.

Утро дает надежду.

И это правда, я очень люблю поспать, но только лишь потому, что всякий раз следом за сном наступает долгожданное пробуждение.

Сегодня я испытываю особое удовольствие, открывая глаза. Тело наливается тяжестью, словно я только что вернулась из длительного космического путешествия и с непривычки забыла, что такое сила земного притяжения. Кровь ускоряет бег по венам, и я отчетливо ощущаю, как жизнь наполняет меня изнутри, как я перестаю быть полой. В самую последнюю очередь приходит в рабочее состояние голова, от заново обретенного веса вступающая в еще более прочные узы с подушкой. И только после этого я понимаю, что по некой причине лежу не просто в кровати, а... среди цветов? И мягких игрушек?

Комната залита ярким полуденным светом. Солнце успело подняться достаточно высоко, чтобы можно было с уверенностью сказать: а утро ведь я прошляпила. На всякий случай ищу глазами настенные часы, чтобы убедиться в расчетах. Но стены непривычно пусты, бесцветны и стерильны.

Я в больнице.

Потираю глаза ладонью, окончательно прогоняя сон. Всеми силами включаюсь в реальность и оцениваю обстановку: судя по размерам, палата двухместная. Поворачиваю голову набок и действительно вижу еще одну койку. Свернувшись котенком, на ней дремлет Лиля. Она не накрыта одеялом и одета в обычную, а не больничную одежду, но голова забинтована.

Я подтягиваюсь на локтях, чтобы принять более удобное положение. Слегка наклоняюсь над полом и прямой рукой касаюсь Лилиного лица. Спустя пару секунд ее глаза открываются, тело распрямляется, и Лиля сонно смотрит в ответ. Никогда прежде она не казалась мне настолько очаровательной, как в эту самую секунду. Это не может не вызвать улыбку.

Лиля тоже улыбается. Она снимает мою ладонь с лица и некоторое время приветственно ее пожимает. Выглядит она так, будто все в порядке.

– Лилька, что мы тут делаем? – шепотом удивляюсь я, озираясь по сторонам. – У меня такое чувство, будто случилось много всего важного, но я все проспала.

– Ты вчера потеряла сознание. Не пугайся, ничего страшного. Мы с Лешей доставили тебя в больницу. Здесь работает хорошо знакомый мне врач. Он сказал, твой обморок вызван переутомлением, и не выдал никакой другой причины, как я ни пыталась выбить из него что-нибудь еще. Рекомендовал оформить, наконец, твой декретный отпуск.

– Ага... Погоди, вы с Лешей?..

Меня приводит в изумление тот факт, что Лиля называет Лешу по имени, да еще рассказывает о том, как они делали что-то сообща.

– Да, Леша был с тобой, когда ты потеряла сознание. Помнишь что-нибудь?

– А, ну да, кажется, припоминаю, – признаюсь я и потираю висок, внезапно налившийся тяжестью воспоминаний. – А что с тобой-то случилось?

Лиля только сейчас вспоминает про свою повязку.

– А, ну... Я вчера хотела приготовить ужин... М-м-м... Полезла в шкафчик за кастрюлей... Думала, дотянусь без табуретки. Не вышло: кастрюля свалилась мне на голову.

Воображение живо рисует мне описанную Лилей картину, и я не могу сдержаться от смеха.

– Врунишка! Признайся, ты только что выдумала эту историю! С тобой не могло такое произойти!

Лиля усмехается, постукивая пальцем по перевязанной макушке.

– Как видишь, могло.

Она бодро поднимается на ноги и обходит кругом моей кровати. Я понимаю, что по Лилиному желанию тема ее здоровья считается исчерпанной.

– Ребята передали тебе целую цветочную клумбу.

Водруженные на ряд из стульев стеклянные банки и вазочки честно справляются со своими обязанностями: цветы благоухают и радуют глаз свежестью лепестков. Лиля поочередно указывает на каждый отдельный букет.

– Розы от Макса, хризантемы от Ильи, тюльпаны от Сени. В плане цветов Сеня, конечно, оказался самым прозорливым, но вот все эти плюшевые медведи, которые он приволок...

Тюльпаны напоминают о Леше, и я огорчаюсь, не услышав его имени.

– А где же сами ребята?

– Они приходили, но... Честно, Майюша, они бы только лишний раз тебя разволновали.

Может, и правда.

– А эти цветы от кого? – спрашиваю, повернувшись к тумбочке между кроватями.

– Герберы от тети Люды, а астры Полина принесла, что-то еще болтала, извинялась, я не особо разобрала.

Лешиного букета среди них все-таки нет.

Какое-то время я не могу решиться, но в конце концов спрашиваю – кажется, перебив при этом Лилю:

– А где сейчас Леша?

Лиля замолкает и бросает взгляд на время, тонким кожаным ремешком сковавшее ее запястье.

– Закрывает хвосты по учебе, конечно. Он же у нас примерный студент.

Как я сама не догадалась.

Но на сердце почему-то по-прежнему неспокойно.

Лиля вздыхает и потирает плечо с таким видом, будто в этот момент мысленно принимает некое важное решение. Она убирает несколько плюшевых игрушек с края кровати (этих медведей столько, что они служат мне дополнительным одеялом) и садится рядышком.

– Майя, золотое мое чудо, ты мне стала очень дорога...

– Спасибо.

Она делает паузу перед тем, как продолжить, словно предлагает чуть вдумчивее отнестись к ее словам.

– И Чарли тоже, хоть я его пока и не знаю.

Теперь Лиля обращается к моему животу и играючи щекочет его пальцами. Чарли отзывается несколькими рывками навстречу Лилиной руке, будто и впрямь все понимает.

– Спасибо, ты нам тоже очень дорога, – искренне отвечаю я за обоих.

После Лиля вытаскивает откуда-то запечатанный конверт и протягивает мне.

– Тетя Люда принесла. Видимо, почтальон не разобрал почерк и по ошибке бросил письмо в ее ящик. Везет ей, однако, с нами.

– Мама? – спрашиваю, затаив дыхание.

А сама боюсь взглянуть на конверт и прочитать на нем ответ.

– Лучше.

Лилина улыбка придает мне уверенности. И, опустив глаза к чернильным завитушкам, я с удивлением обнаруживаю в графе отправителя собственный домашний адрес. То есть по-настоящему домашний.

– Папа...

Быстро, но по возможности аккуратно я распечатываю конверт и извлекаю оттуда тетрадный листок, тщательно исписанный с одной стороны. Папа всегда любил порассуждать, но, донося свою мысль, неизменно обходился ограниченным количеством фраз. Просто потому, что старался никогда не использовать лишенных смысла слов.

«Здравствуй, доченька. Я так сильно по тебе скучаю! Ты сможешь представить, насколько, если еще хоть немного любишь своего бесстыжего старика и тоже по нему тоскуешь. Я думаю о тебе каждый день, где ты, как ты, но имею возможность написать только сейчас по простой причине: до сих пор я не знал, как с тобой связаться. Все мои письма, как выяснилось, шли на твой прежний адрес, пока бедная женщина, чей ящик они забили и чей телефон я в итоге оборвал, не предприняла против меня меры. Она сообщила мне, что ты давно сменила жилье, но большей информацией она не располагает. Правда, адрес оказался известен твоей матери, и это меня, честно сказать, напугало: неужели я настолько низко пал в твоих глазах после нашего разговора о семейных ценностях, раз ей ты доверяешь больше, чем мне? А потом я подумал и понял: ведь и правда низко пал.

На самом деле, я даже не догадался сразу, по какой причине наша связь так резко оборвалась. Но когда мама сообщила мне о том, что у нас ожидается внук, я все понял.

Дорогая моя, любимая Майя! Твой старик любит болтать обо всем на свете, и на все у него есть свое мнение. Но как бы категорично оно ни было, это вовсе не означает, что по какой-либо причине я способен отказаться от моей доченьки. Пожалуйста, прости, если обидел. Прости и возвращайся домой. Я очень тебя люблю и жду твоего приезда».

Я перечитываю папины слова несколько раз еле различающими что-либо от слез глазами. Тяжкий груз, давивший мне на грудь столько времени, наконец исчезает.

В другое время Лиля непременно заключила бы меня в объятия, принялась успокаивать и утирать зареванные щеки. Но сейчас ничего подобного не происходит, и, подняв лицо к свету, я уже не нахожу ее в палате. Сложно сказать, в какой конкретно момент Лиля оставила меня наедине с письмом, я не услышала этого – так беззвучно у нее получилось все провернуть.

Сладким сиропом по сердцу разливается благодарность. Внезапно я ясно осознаю, что Лилино признание в любви десятью минутами раньше было последним адресованным мне, и больше я этих слов от нее не услышу. Я чувствую, что так оно и будет. Теперь каждая из нас сама за себя отвечает. И от этого я испытываю небывалое облегчение, пусть и с легким оттенком грусти.

Перед самым обедом меня навещает доктор. Он повторяет Лилины слова и окончательно развеивает мои опасения, подтверждая, что вчерашний обморок никак не связан с Чарли.

– Иначе вы бы сейчас лежали в роддоме, моя дорогая!

Губы доктора спрятаны за густыми усами, но зато я вижу, как блестят от улыбки его глаза. Во время нашего разговора я вспоминаю Лилины слова о том, что это вроде как ее знакомый. И действительно, в нем есть что-то такое... от Лили, что-то необычное. Может, все дело в его усах: кажется, за ними скрывается целый мир! И так охота на него взглянуть! Интересно, откуда они друг друга знают? Я принимаю решение непременно расспросить об этом саму Лилю, но, конечно, позже эта мысль вылетает из моей головы и вернется, когда уже будет поздно.

– Обеденное время, моя дорогая. Вам следует подкрепиться!

По дороге в столовую, топая пропахшим едой коридором, я, наконец, понимаю, насколько сильно проголодалась. Больничную еду, конечно, невозможно сравнивать с Лилиной готовкой, но на голодный желудок мы с Чарли с удовольствием лопаем обед, да еще и добрая тетя-повар предлагает добавку. В результате я последняя выхожу из-за стола – сытая и довольная жизнью. Тетя-повар окликает меня уже в дверях.

– Деточка, постой!

Оборачиваюсь и вижу, как красивая пышная женщина в белом сгребает опустевшую посуду после визита голодных пациентов. Она улыбается немного виновато и просит, кивая в сторону забытого на столе мобильного телефона:

– Ты не могла бы отнести его в седьмую палату? Положили к нам одного рассеянного – не знаю, это у него черта характера такая, или взаправду симптом, но мобильник свой он уже раз пятнадцатый теряет. А жена ему каждые десять минут звонит. Может, боится, что и про нее забудет.

Тетенька смеется, а я согласно возвращаюсь к столу и беру телефон.

– В седьмую?

– Угу. Их там всего двое лежит. Ты уж прости за неудобства...

– Нет-нет, все нормально! – спешу заверить и быстро двигаюсь в направлении выхода, успевая получить в свой адрес массу благодарностей.

В жизни мне нечасто доводилось держать в руках мобильный телефон, и сейчас я стараюсь обходиться бережно с этой вещицей: как-никак она служит незаменимым средством связи для двух очень близких людей. И телефон действительно начинает звонить, а на экранчике загорается надпись: «ЛЮБАВА», когда я подхожу к нужной палате. Мелодия играет так громко, что я едва не роняю телефон от испуга. Дверь передо мною тут же распахивается, и худой, под два метра ростом мужчина с лысой головой и растерянным выражением на лице выхватывает у меня из рук мобильник. Выражение тут же меняется на благодарное, и мужчина – все так же резво, напоминая мне кузнечика, – упрыгивает в сторону, поднося телефон к уху.

Дверь в палату остается нараспашку, и на пару с открытым окном они организуют внутри сквозняк.

– Оставьте, пожалуйста, так. Хорошо. Прохладно.

Я легко узнаю этот голос, но не могу поверить, что слышу его здесь.

– Леша?

Человек, подключенный к капельнице, продолжает неподвижно лежать на кровати, только его голова резко отрывается от подушки, благодаря чему я могу убедиться: действительно, Леша. Он смотрит на меня изумленно, а после его голова снова падает под тяжелый вздох и многострадальное:

– Майя Львовна, ну зачем...

У меня нет слов. Я подхожу ближе, открыв от удивления рот, и во все глаза разглядываю покрытого синяками Лешу. Спрятав лицо под свободной рукой, он продолжает тихо проклинать судьбу.

– Не зря я опасался... Так не хотелось светиться, и вот...

Я так и не нахожу в ответ ни единой фразы: вместо слов осторожно снимаю опухшую Лешину руку с лица, обхватываю ладонями его щеки и нежно целую. Леша расслабленно выдыхает, прикрыв глаза, и успокаивается.

– Все хорошо, – наконец-то удается мне сказать, и я сажусь на оставленный возле кровати стул, не отпуская Лешиной руки.

– Теперь да, – соглашается он, улыбаясь.

– Значит, Лиля обманула меня, сказав, что ты на учебе. Она ведь знала, что ты здесь, правда? У нее самой голова перевязана. Вы с ней подрались, что ли? Так я и думала, что это когда-нибудь случится!

– Нет-нет, – смеется Леша и ойкает от боли в ребрах. – Не смешите меня, пожалуйста!

– Тогда что случилось? – требую я объяснений. – Я не успокоюсь, пока ты все мне не расскажешь!

– М-м-м... Майя Львовна, помните, мы говорили с вами о тайнах, которые вы пока не готовы никому раскрыть? Но когда-нибудь – обязательно. Так вот, и я не могу рассказать вам, что со мной случилось. Не сейчас. Позже вы обо всем узнаете. А пока вам достаточно знать, что все уже позади и беспокоиться не стоит.

И, как ни странно, Лешиных слов достаточно, чтобы мое сердце снова билось спокойно.

– Вы мне верите?

– Конечно.

Он высвобождает ладонь и кладет на мой живот, приветствуя Чарли. После касается кончиков струящихся по плечам прядей.

– Тебя уже кто-то навещал? – спрашиваю я и киваю на букет белых лилий, приютившийся в вазе на тумбочке.

Леша на мгновение оборачивается к цветам.

– У тебя есть поклонница? Мне начинать ревновать?

– Не думаю. Эти цветы от Лили.

Могла бы догадаться.