Сказка девятнадцатая. У которой длинные рога

– Ради вас не хочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже вас всех.

Антуан де Сент-Экзюпери

«Маленький принц»

Мне хочется сбежать.

Конечно, с таким богатством на голове самое подходящее для меня место – нечистое убежище. Однако испытывать на себе чужие взгляды, став центром всеобщего внимания, – последнее в списке моих желаний на сегодня. А без внимания не обойдется: среди чертовой элиты Его Величества рогатые вывелись уже очень давно, на территории убежища они не встречались столетиями. Хотя, поговаривают, причиной тому – прихоть Его Величества, намеренно истребившего рогоносцев в своем окружении, так как сам он давно остался без рогов.

Но и возвращаться в квартиру мне не хотелось. Теперь она чужая, а все происходившее в ее стенах – подделка, всегда ею было. К тому же, застать дома Майю – перспектива не из радостных.

И вот я в том положении, когда мне нет места нигде. И я хочу сбежать ото всех, но забываю, что от себя – не получится, а слишком долго оставаться с собой наедине я боюсь.

В таком состоянии сумерки застают меня на окраине города, среди каменных глыб – развалин старинного особняка. С того момента, как были возведены его стены, и до нынешнего часа на его территории проливалась человеческая кровь. Я чую ее следы, слышу крики и зов о помощи. К ним добавляются еще голоса – далекие, не имеющие обозримого источника. Они сливаются в единый гул, нарастающий у меня в голове. Сердце колотится, словно я участвую в марафоне, но нет. Моя связь с человечеством – сквозь время, пространство и поколения – еще никогда не была настолько сильной, и, кажется, в этот миг я могу чувствовать каждое живое существо с его болью, печалью, отчаянием в пределах десятков, сотен километров. И как бы далеко я ни ушла, мне от этого не избавиться.

Тогда я делаю шаг навстречу.

Встаю на последнюю из уцелевших ступенек длинной, тянущейся к небу лестницы. Высоченные сосны расступаются передо мной, позволяя увидеть написанную над горизонтом картину уходящего дня. Мне всегда нравились закаты, но я об этом забыла. Наверное, была слишком увлечена делами Майи, чтобы помнить о такой важной мелочи. А теперь? Что теперь?

От вида залитого красным неба фейерверки под мои капюшоном взрываются чуть тише. Я как будто нащупываю ногами спасительный рудник обезболивающего средства, и мне не хочется сходить с этого места, чтобы его действие не закончилось. Вот бы солнце так и провисело над горизонтом, обагривая все вокруг еще тысячу лет, пока не сгинут все источники, все свидетели фейерверков под моим капюшоном. И я была бы обагрена солнечными лучами, и мир стал бы проще, перестал делиться на свет и тьму, уступив место сумеркам. Ведь в сумерках все на одно лицо, нет противоположностей и никому не надо сражаться.

Такова моя молитва. Кто решил, будто черти не умеют молиться? Мы просто не знаем, кому адресовать свои мольбы.

Но мне не подвластно влиять на ход времени, а солнцу невдомек, о чем я прошу. Так что вскоре небесное светило окончательно прячется за горизонт, а тьма вновь берет верх над светом.

И я вспоминаю, к какой стороне принадлежу.

Гремлю ключами в замочной скважине. Возвращаться домой по-прежнему нет никакого желания, но из-за гула в голове я не особо даю себе отчет в том, что делаю. Все еще непонятно, как быть с рогами, если выяснится, что Майя не спит...

Внезапно щелкает замок с внутренней стороны, дверь распахивается, и мое сердце падает в желудок.

Майя!

Иванов смотрит невесело.

– Лиля, наконец-то.

Я замечаю: на его лице помимо синяков, наставленных мною раньше, красуется несколько новых отметин. Но это не мешает мне в приступе отвращения к незваному гостю добавить ему еще одно украшение. Я вкладываю в удар всю имеющуюся силу и с удивлением обнаруживаю, что кулаком выбиваю не челюсть Иванова в первую очередь, а собственную головную боль, тяжесть переживаний и полудохлое состояние моего рассудка.

Иванов все же сгибается пополам, отлетает назад от удара и хватается одной ладонью за лицо, другой – за стену, чтобы не упасть.

– Черт бы вас всех подрал! Сколько можно? – срывается он, орет так нетипично для себя, что даже немного меня веселит.

– Ну и кого прикажешь подрать? Тебя? Так с тебя уже хватит.

Спокойно переступаю порог. Дверь за спиной закрывается. Толстовка отправляется на крючок.

Иванов сплевывает кровью прямо на пол, с тяжестью в теле выпрямляется, любуется в зеркало на разбитую скулу, тыча в нее пальцем.

– Как там у вас говорится? Если бьют в левую щеку, надо подставить правую?.. Ладно, что это я... на автомате, наверное.

Даже жалко становится – такой изодранный у Иванова вид.

– Твоя рожа для меня – как сигнал к бою... Чего пришел? Майя дома?

– Нет, я через балкон.

– А, ну да, что тебе стоит? Крылышками помахал – и уже на месте. Окна больше не путаешь, да?

– Майю похитили.

Выглядит Иванов виновато, но взгляд не отводит, когда я испытующе впиваюсь в него глазами: врет или говорит правду? Наверное, думает: раз молчу, значит, даю добро на продолжение повествования, и объясняет:

– Где-то в начале седьмого мы с Майей гуляли по парку. На меня набросилось трое небожителей, так что я...

– Небожителей! Ха! Сказал бы «наших». А то... как будто себя к ним больше не причисляешь.

Какие-то секунды Иванов озадаченно хлопает ресницами, но все-таки отвечает:

– Может, и не причисляю, если тебе это так важно сейчас, когда Майя у них.

– Майя у них по твоей милости. Ты же понимаешь, что заслуживаешь еще одного хорошего пинка за такое?

– Ну так давай, чего ждешь?

У Иванова сдают нервы. Вид отчаянный, дерзкий, напористый. А глаза на мокром месте.

– Я же сказала: с тебя хватит.

Хватит того, что Иванов сам себя ненавидит в эту секунду за то, что позволил забрать Майю, а сам остался в живых.

Он украдкой смахивает слезы, и я вздыхаю, снова натягивая толстовку.

– Ну а от меня чего тебе надо?

– Помощи, – не скрывает Иванов. – Вернуть Майю.

– Похитили не ее – похитили наследника чертова престола. Ты же сам тыкал меня в то, какая я тварь бездушная – не отхожу от Майи, только потому что выполняю свой долг по защите сына Его Величества. Ну так вот, все правильно, и теперь я пойду спасать ребенка, а ты – хоть Майю, хоть кого угодно выручай, можешь вообще на все четыре стороны катиться, тем более в таком виде.

Я решительно шагаю вон из квартиры, не теряя больше ни секунды. Иванов недолго наблюдает мою удаляющуюся спину в распахнутую настежь дверь – вскоре нагоняет, подобрав сопли.

– Буду катиться с тобой.

Сперва он напоминает собачонку на поводке: торопится, рвется вперед, того, гляди, упадет на четвереньки и начнет разнюхивать Майин след. Я мало чем от него отличаюсь, только не внешне, а внутренне: органы переплелись в тугой узел, каждая клеточка тела настроилась на поиски пропавшей дурехи.

Как порой хозяин, выгуливая пса, не подозревает, что маршрут для них выбирает питомец, так и я не сразу понимаю, что мы с Ивановым изначально следуем выбранному им направлению. Людей нам на пути встречается все меньше, а темнота становится гуще – настолько, что можно ощутить ее давление на поверхности кожи. Редкие фонарные столбы помогают ориентироваться в пространстве, хотя их мощи едва хватает, чтобы маленькие блеклые сферы над нашими головами держали бой с навязчивой темнотой. В условиях практически полного инвиза я наконец позволяю себе снять капюшон. Иванов же надевает маску – та возникает в ответ на легкое движение его руки и знаменует своим появлением перемены во всем Ивановом облике, который становится строже, мрачнее и неприметнее.

Мне все еще странно смотреть на него и видеть небожителя вместо мальчишки. Кажется, я слишком долго задерживаю на нем взгляд, сбитая с толку резким преображением. Скрытое под маской лицо обращается ко мне:

– Что-то не так?

Я отвожу глаза, поджимаю губы, отмахиваюсь:

– Черт и небожитель в поисках пропавшего человека. Что может быть не так?

Не дожидаясь реакции Иванова (кажется, это усмешка), выхожу на проезжую часть и закрываю глаза. Сосредотачиваюсь, чтобы определить, в каком направлении двигаться дальше.

– Направо, – срывается с губ предсказание.

Но когда я открываю глаза, Иванов уже стоит по правую сторону, в пол-оборота ко мне, маска его задрана на макушку; смотрит так, будто ждет, когда я перевяжу растрепавшийся шнурок или типа того.

– Ты ведь точно знаешь, куда мы идем, – нечто среднее между вопросом и утверждением.

– Да, – слабо улыбается Иванов и сопровождает меня взглядом, пока я ровняюсь с ним. – У небожителей тоже есть свое убежище.

Мы сходим с асфальтированной дороги. Вокруг пусто. Светятся маленькие окошки маячащих вдалеке многоэтажек. Помимо этого – лишь огромное звездное небо, необъятный земной простор и тонкая, открытая взору линия горизонта между ними.

– Значит, я тебе понадобилась не в качестве компаса. Тогда зачем ты попросил меня о помощи? Твоим собратьям нужна груша для битья там, куда мы идем?

Иванов незадачливо разводит руками:

– К кому же еще я мог пойти...

– Стой!

Ощущения наваливаются внезапно, как всегда, без предупреждения; я замираю, глядя в темноту и прислушиваясь к тишине. Внутренний радар засекает скопление пернатых.

– Вот оно, здесь, на этом самом месте. Нам сюда.

Я не могу ошибаться, но окна высотных зданий по-прежнему слишком далеко.

– Только я не вижу здесь ничего, что могло бы служить для вас убежищем.

– А ты присмотрись. Может, вместе с рогами у тебя отросла новая способность – суперзрение?

– Читай меньше комиксов! Ведешь себя, как ребенок.

– Ладно, – пожимает плечами Иванов и опускает маску, снова принимая свою повзрослевшую форму.

На мгновение за его спиной вырастают огромные белые крылья. Один взмах – и они исчезают вместе с огнями далеких жилых квартир, лампами фонарей и точками звезд на небе.

Вот она – кромешная тьма, в которой мир ощущается как бесконечный простор, или наоборот: кажется, его стены сужаются до размеров спичечного коробка. Узнать наверняка невозможно, ничего не видно, только ощущения в желудке и сердце странные и сильные.

В темноте я отчетливо слышу дыхание Иванова. Слышно, как шуршит его одежда, когда он протягивает руку. Его ладонь вдруг становится источником света, и, когда мои глаза привыкают к сиянию, я вижу перед собой круглую дверную ручку – так близко, что достаточно протянуть руку, чтобы оказаться «по ту сторону». Рука тянется сама собой, но Иванов успевает раньше меня.

– Стой! – Пальцы сжимают рукав его пиджака. – Что будем делать, когда окажется внутри? – проговариваю шепотом, словно опасаюсь быть услышанной кем-то из чужаков.

Через отверстия в маске на меня смотрят блестящие от света глаза. Близко. Доверительно.

– Разберемся на месте, – отвечает Иванов так же тихо и пожимает плечами, как бы признаваясь: «Не имею ни малейшего понятия».

– На всякий случай буду в капюшоне.

– Как считаешь нужным.

Он распахивает дверь, и на меня выливается очередная порция света. Перед нами предстает не такая уж страшная картина, как ожидалось, и я переступаю порог без опасений за собственную безопасность.

– Ничего себе хоромы!

Мы попадаем в огромный вестибюль с колонами, лепниной и фресками. Для отделки, помимо белого, здесь использованы признанные в человеческой культуре свидетельством богатства и элитарности оттенки золотого. Статуи, витражные мозаики, изобилие зеркал, рождающих ощущение бесконечности пространства, – все здесь призвано впечатлять и действительно впечатляет. Я даже присвистываю.

– Роскошно живете.

– У вас как-то иначе?

И впрямь, разницы не так уж много.

Мы шагаем вперед, сопровождаемые струящейся откуда-то сверху инструментальной музыкой.

– Добрый вечер.

Из-за очередной колоны сперва высовываются рога напольной вешалки, а уже потом – лицо ее владельца с большим носом, вежливой улыбкой и чепчиком на голове. Он протягивает вешалку и объясняет в самой доброжелательной манере:

– Будьте добры вашу верхнюю одежду.

– У меня нет верхней одежды, – отзываюсь я, но вижу, как Иванов стягивает с себя узкий черный пиджак, и послушно расстегиваю толстовку. – Ладно. В конце концов, я же в «чужом монастыре»...

Гардеробщик спокойно реагирует на появление моих рогов – точнее, не реагирует никак. Только улыбается.

– И вашу обувь, пожалуйста.

– Что? Нет, вот это уж извините, но...

Но Иванов снова демонстрирует покорность: снимает обувь вместе с носками, передает попрошайке и теперь стоит босиком.

– Ты серьезно? Потому что если это розыгрыш, я тебя ударю. – Я оборачиваюсь к гардеробщику. – Слушайте, на улице сухо, никакой грязи, так что я не замараю ваши драгоценные полы...

Человек-улыбка протягивает руку, предлагая мне обернуться, и я замолкаю: от входной двери и до самых наших пяток тянутся грязные следы, словно мы только что с болота.

Выполнив работу, гардеробщик исчезает.

До двери, ведущей в следующий зал, мы добираемся босиком и молча. Не хочу знать, что все это значит, да и не считаю нужным.

Таких дверей и залов на нашем пути встречается еще немало, и все они в точности копируют друг друга. Отличный план: за время, что расходуется нами на преодоление повторяющихся комнат, я окончательно расслабляюсь и теряю бдительность, не ожидая увидеть ничего нового. И, оказавшись в очередном помещении, не сразу замечаю возведенный в его центре трон.

На троне, утопая в пышном платье, уронив голову на грудь, сидит Майя.

– Добро пожаловать! – громогласно приветствует нас папа, объявляясь слева от входа, и раскидывает руки в стороны в приветствующем жесте.

– И зло пожаловать тоже, – невесело передразнивает Его Величество, обозначая свое присутствие справа.

За ними кучкуются небожители в синих и черных масках. Я замечаю у папы в руке револьвер и с десяток всаженных в зеркало возле него пуль.

– Что происходит?

Папа демонстративно поднимает оружие к лицу и внимательно изучает каждый его миллиметр.

– Слушай, Лиля, как ты будишь свою подружку? Я уже целую обойму высадил в стену, а она все не просыпается. Если так пойдет, придется застрелить ее во сне, но, по-моему, это негуманно.

Ладони становятся кулаками еще на слове «подружка», а, дослушав папу до конца, я уже несусь на него огромным черным облаком, желая поглотить вместе с бородой и грязными ботинками.

Я действую молниеносно, но папины пальцы легко находят мою шею в сгустке темноты и крепко сжимаются вокруг.

Известный факт: достаточно трех секунд, чтобы эти пальцы превратили жертву в труп. И, видимо, папа сам пока не готов со мной распрощаться: он отрывает меня от пола всего на мгновение и тут же бросает вниз, как ребенок – игрушку, желая увидеть ее сломанной. Но вместо того, чтобы «сломаться», я опускаюсь на выросший подо мной стул. Круглый деревянный столик тоже возникает рядом по молчаливому желанию папы.

– По правилам нашего дома мне следует угостить тебя чаем.

Я пытаюсь опрокинуть стол, броситься на папу, но могу только дергать плечами, обездвиженная им.

Папа улыбается, сгребает мои ладони и с улыбкой смотрит в глаза.

– Также по правилам дома ты не можешь отказаться от угощения. – Между моими ладонями появляется полная жидкости чашка. – Из-за стола выйдешь, только когда доберешься до дна. Ах, да, один нюанс: правила дома не запрещают подмешивать гостям ядовитые смеси.

Папа доволен своей шуткой, даже смеется. Он намеренно оставляет револьвер на столе, у меня под носом, мне ведь все равно не взять его.

– Кстати, хорошенькие рожки, мне нравятся.

Его Величество напоминает о себе тяжелым вздохом. Его отстраненность и безучастный вид раздражают.

– Оставь ее в покое. Ты прекратишь этот цирк, если я дам тебе согласие?

– Конечно, – охотно отзывается папа, покручивая свесившуюся с ремня цепь. – Твои марионетки забрали жизнь не одного моего ребенка. Я же взамен прошу жизнь всего лишь одного, пусть и очень важного для тебя, черта. Да и не черта, а так, наполовину. Сделка честная, насколько это возможно. Соглашайся – и все закончится. Ну так как, по рукам?

Долгая, мучительная пауза прерывается тихим и неуверенным:

– Нет...

Его Величество прячет глаза и частично уходит в тень колоны. За его слабость, за его ничтожную натуру, за паузу перед отказом мне хочется искалечить его всеми возможными способами.

– Я спасла тебя прошлой ночью – помнишь? Ты мне должен!

Внимание папы переключается на меня, и это главное. Нужно тянуть время, пока Иванов не придумал план действий. Я не вижу его, но чувствую за спиной присутствие единственного существа, чье взаиморасположение атомов в какой-то момент времени стало ближе моему, чем другим небожителям.

– Прошлой ночью я аплодировал тебе как актрисе, а не как своей спасительнице, – резко отзывается папа, будто его задевают мои слова.

Из присутствующих только он кружит по залу, а каждое его слово сопровождается живописным движением рук.

– Так что будь добра, пей свой чай и не болтай лишнего. Ну, а ты, клоун? – Папа смотрит поверх меня. – Тоже хочешь что-то мне сказать?

Я слышу за спиной шаги. И вот в поле зрения появляется Иванов. Он снимает и протягивает папе маску со словами:

– Я официально покидаю свой пост.

Его лицо полно решимости. Это воодушевляет, но папа все равно хохочет.

– Ну не клоун ли? Официально! Что, полегчало тебе?

– Вы не представляете, насколько.

– Рад за тебя. – Папа берет маску, сминает ее в кулаке, и та песком ссыпается на пол. – Хотя нет, жалко вообще-то. Ты был последним из гильдии красных. Интересно было за тобой наблюдать.

– Что ж, вы сами говорили: незаменимых нет.

Папа прослеживает за взглядом Иванова, устремленным к прочим маскам.

– Ладно, у меня нет желания с тобой разделываться, так что эти красавцы сейчас заберут твои крылья, и ты свободен.

Двое небожителей выступают вперед.

– Нет. Я люблю Майю, хочу быть с ней и вместе воспитывать ее ребенка, так что я никуда без нее не уйду.

От удивления у меня отвисает челюсть. Бесстрашие, слышимое в голосе Иванова, конечно, достойно восхищения, но его тупость поражает. Вот дурак!

– Что ты несешь, – цежу сквозь стиснутые зубы.

Заскучавший было папа снова разгорается былым интересом. И даже Его Величество оживляется и высовывает нос из укрытия.

– Ну-ка, что ты сказал? Любишь Майю? Вот это поворот!

– Ты хочешь воспитывать моего ребенка?!

Иванову следовало бы бежать, прятаться, зарывать себя в землю! А он вместо этого делает еще пару шагов навстречу ошалелым нечистым! Кретин! Размазать бы его по стене, но руки все еще неподвластны мне; все тело болит, немеют мышцы, приходится тратить силы на борьбу с заколдованной чашкой, которая с каждой минутой настырнее тянется к губам.

– Это не ваш ребенок, – наглеет Иванов и отдергивает руку, когда одна из масок не без опасения пытается за нее ухватиться. – Это ребенок Майи.

– И ты хочешь создать семью с этой девчонкой и растить с нею... черта? – Папа говорит с Ивановым, как с недоумком, и смотрит на него точно так же. – Нет, ты его слышал! – смеется он и хлопает Его Величество по плечу.

Но поддержки не находит: Его Величество мрачен, багровеет от злости и негодования, заметно борется с желанием разорвать Иванова на куски.

А тот продолжает без тени страха:

– От вас у этого ребенка – только гены. А гены не бывают «добрыми» или «злыми». Так что наследственность тут не имеет значения. Мы воспитаем Чарли человеком. Только это важно.

Я удивляюсь, как Иванов до сих пор не воспламенился от взгляда Его Величества: тот выдерживает напряженную паузу, не отрывая глаз от наглеца, и в его голосе впервые чувствуется твердость, когда он произносит:

– Я согласен. Делай с ними, что хочешь.

Папа победно взмахивает рукой. Лицо Иванова искажает ярость, он сжимает пальцы в кулаки, но не успевает пустить их в ход, перехваченный небожителями.

Не веря в происходящее, я отчаиваюсь:

– Майя!

У папы на радостях окончательно сносит крышу – он загибает пальцы:

– Сынуля, его нянька... Это уже две жизни... Так и быть! Взамен дарую тебе смерть крылатого говнюка, хочешь?

Иванова оттаскивают к трону. Он вырывается, пытается расправить крылья, но напрасно. Всполохи белого света оставляют ожоги на тянущихся к нему руках, только масок слишком много, чтобы спастись.

– Майя! Проснись! Не дай им себя убить! Не дай им убить Лешу!

От картины перед глазами становится дурно. Я задыхаюсь.

– Тебе его жалко, что ли? – удивляется папа, заметив, как я меняюсь в лице, и берет со стола револьвер. – Ты же черт, какая тебе разница?

Я не реагирую, прикованная взглядом к другому ничтожеству.

– Что с тобой! – обращаюсь к нему сдавленным голосом. – Ты действительно позволишь ему сделать это?

Ноль реакции.

– Ответь мне!

Голос срывается, но Его Величество по-прежнему молчит, замкнувшись в себе.

Папа тем временем прицеливается, вытянув руку с зажатым револьвером, принимает позу поудобнее и делится мыслями насчет своей любви к человеческому оружию.

– Серьезно, от этих мистических сил – никакого удовольствия. Слишком просто и безболезненно они работают. Другое дело огнестрельное: причиняет боль, изувечивает тело, заставляет страдать, но не обязательно лишает жизни. Люди гениальны в своей жестокости!

– Ваше Величество! Он сейчас выстрелит – ты видишь?! Ты смотришь вообще?!

– Знаете, я давно практикуюсь на стрельбище. Но в живые мишени мне пока не доводилось стрелять. Я рад оказать такую честь наследнику чертова трона.

Я в бешенстве от Его Величества и от себя. От своих рук, не поддающихся контролю. От онемевшего тела. От страха перед какой-то долбаной чашкой!

– Твою мать!

А в следующий момент одновременно происходит несколько событий.

Я опрокидываю содержимое чашки внутрь и подскакиваю на ноги, победив сковавшее тело заклятие.

В ту же секунду в воздухе гремит выстрел, и я замираю, опираясь в слабости о стол. Картинка перед глазами расплывается, я щурюсь, и проходит еще пару секунд, прежде чем мне удается разобрать: Иванов, вырвавшись из рук собратьев, заслоняет Майю, приняв пулю на себя. Он весь искалечен, практически обескрылен. Стоит, раскрыв рот, раскинув руки в стороны. Дышит глубоко, словно не может насытиться кислородом, и каждый его вдох отчетливо слышен в навалившейся на нас тишине. Каждый его вдох отзывается ужасом в моем теле.

Он делает то, что не удалось мне: останавливает время. Никто из присутствующих не может пошевелиться, завороженный фактом его самопожертвования.

Но потом он падает, время размораживается, и папин смешок врезается мне в ухо.

Одной его поганой улыбки оказывается достаточно, чтобы механизм запустился.

Эмоции внутри меня моментально вскипают. Варево просится наружу, заставляя тело дрожать. И оно впрямь вырывается – ломая черепную коробку.

Острая боль рассекает меня пополам, как сброшенная с Олимпа стрела Зевса.

Я закатываю глаза и вижу, что мои рога отрастают вверх, все выше и выше. Они упираются в потолок, раскалывают стекло и фрески, обломки которых сыплются мне на голову.

Я теряю связь с телом. Теперь руки-ноги напоминают тряпье. Рога становятся самостоятельным существом, в то время как я – всего лишь отросток, тянущийся следом.

Они расползаются по потолку, перекидываются на стены, заставляют трещать по швам этот роскошный кукольный домик. Все вокруг трясется, сыпется, ломается, падает. Извиваясь, подобно корням могучего дерева, рога обрабатывают каждый участок зала и уже выходят за его пределы.

Папа и Его Величество исступленно наблюдают за происходящим. На их лицах – ужас. Готова поспорить, ни один не сталкивался с подобным раньше. И мне бы собою гордиться, но рога выкачивают из меня все силы, и постепенно я перестаю вообще что-либо чувствовать. Тело становится легким. Голова настолько пустая, что я не припомню, когда в последний раз такое было. Кажется, я исчезаю. По крупицам: отнимаются кончики пальцев, сердце бьется редкими толчками, проницаемость слуха снижается к минимуму, веки опускаются, будто под тяжестью сна.

Вокруг мелькают маски. Сначала я вижу, как некоторые из них пытаются добраться до меня с разных сторон. Я покладисто закрываю глаза, готовясь к смерти, но та не наступает, и, когда я снова смотрю вокруг, небожители уже лежат, поверженные.

Рога защищают меня.

– Она же все тут разнесет!

Папа подзывает двух небожителей, отдает приказ куда-то бежать с поручением, но к выходу добирается только один из них.

Его Величество придавливает рухнувшая колона, но папа помогает ему выкарабкаться. Живой. Какая жалость.

– Больше не могу, – вырывается из моей груди, и голос кажется чужим и далеким.

Я пытаюсь сосредоточить взгляд на обрастающем руинами троне. Это все, что меня беспокоит.

Майя спит.

Иванов тоже.

И я могу себе позволить.

Мои глаза очередной раз закрываются.

– Лиля, я здесь.

Такое знакомое объятие. Кто обнимает меня так?

– Лиля, остановись. Останови это, ладно?

Отдельные участки кожи постепенно отзываются на касания. Тело начинает оживать.

– Ты управляешь своими рогами, а не они тобой. Тебе просто надо собраться с силами. Я помогу.

Ощущения возвращаются. Я чувствую холод между лопаток, жар в животе, сухость во рту, горячие ладони на щеках.

– Лиля, они еще живы. Они погибнут, если ты не остановишь разрушения.

Ресницы с трудом отделяются друг от друга.

– Максим?

Он растягивает губы в улыбке и снова обещает:

– Я помогу тебе.

Зажав мне нос, приникает к губам, как для искусственного дыхания, но вместо выдоха делает вдох.

Тот получается настолько сильным, что вместе с воздухом Макс забирает часть отравы, ставшей причиной случившейся катастрофы. Проглотив и погасив ее в себе, он снова касается моих губ, но теперь делится со мною собственными силами: струйкой воздуха запускает в меня жизнь – нежно, тепло и бережно.

Когда я прихожу в себя, разрушения окончательно остановлены.

– Как же я рада тебя видеть.

Я пытаюсь улыбнуться. Лицо Макса так близко, я вижу только его, не замечая, что Илья в это время стережет Майю с Ивановым, а Сеня проверяет пульс у каждого из множества растянувшихся по полу небожителей.

Я пытаюсь сдвинуться с места, но не выходит. Мной овладевает внезапная паника.

– Макс! Как же мне теперь от них избавиться? Я не смогу...

Он шикает на меня, призывая к спокойствию, и я действительно легко успокаиваюсь, когда его ладонь ложится мне на голову. Пальцы гладят мои волосы, а потом осторожно касаются рогов.

– Сухие. Как ветки умершего дерева.

Мгновение Макс что-то обдумывает. Потом подхватывает меня под коленки и поднимает на руки.

– Представь, что это корона, и попытайся ее снять. Двумя руками. Только аккуратно.

Я покорно выполняю его указания. И когда пробую освободиться от своей тяжелой ноши, рога легко ломаются у самого основания. Не без боли, конечно.

Макс тут же прижимает меня щекой к груди и целует в макушку.

– Умница. Теперь можно домой.

У него на руках я впервые за долгое время чувствую себя защищенной. Даже пристальным, колющим взглядам папы и Его Величества, восседающих на руинах былой роскоши, меня не задеть.

– Ни одного живого, – констатирует Сеня и возвращается к трону, чтобы забрать Майю.

– Делать здесь больше нечего. – Илья поднимает на плечо Иванова, тараня презрительным взглядом «больших шишек».

Мы уходим. Меня уносят. И никто не пытается нас остановить.

Больше всего на свете мне хочется спать. И как множество важных мыслей рождается в голове, когда проваливаешься в сон, так и у меня в последний момент возникает не терпящий отлагательств вопрос:

– Как ты меня нашел?

Несколько секунд Макс молчит, будто и сам пытается понять.

– Знаешь, этот пацан оставил для меня записку в твоей квартире...