Сказка восемнадцатая. Правдивая. О любви

– События, которые делят твою жизнь на до и после, никогда нельзя предсказать. Врут те, кто утверждают обратное. Ты можешь сколько угодно раз внушать себе, что вот завтра ты проснешься – и жизнь изменится, случится что-то невероятное, что-то непредвиденное, может даже какое-то несчастье, о чем тебе непременно подскажет интуиция. Но нет. Все эти вещи случаются внезапно. И интуиция молчала, когда мама вдруг ушла от нас с папой. Молчала, когда я... когда случились обстоятельства, при которых я забеременела. Помнишь, тогда я пришла к тебе, Полина? Знала, что это небезопасно, что ты можешь разболтать кому-то в колледже, но все равно пришла. Не могла не прийти – нуждалась в том, чтобы поделиться. А может, хотела дать очередной шанс нашей дружбе. Дать шанс тебе проявить себя в ситуации, когда мне действительно понадобилась поддержка. Ты же ходячий каталог непрошенных советов. Ты столько раз нравоучала меня, будто между нами разница не в семь, а в семнадцать лет. А вот тогда не нашла, что сказать. Тебе понадобилось время. И ты впрямь никому не разболтала правды. Ты сделала куда интереснее, в своем репертуаре: в нужный час подкинула преподавателям сразу несколько версий случившегося. Моя любимая – якобы я решила, что ребенок – отличный вариант получить жилье, чтобы не арендовать квартиру. Хотя версия с непорочным зачатием, в которой ты сравниваешь меня с девой Марией, тоже забавная. Догадаться, кто является источником бесконечных сплетен, с самого начала не составило никакого труда, ведь ты даже не пыталась скрываться. Может, хотела быть обличенной. Тебе нравятся все эти игры. Но я – человек простой. И меня с детства научили подставлять щеку и терпеливо относиться к людям, которые не умеют радоваться за кого-то другого. В конце концов, их стоит пожалеть... А с тобой и впрямь было весело проводить время, так что стоит ли мне жаловаться... Но Полина... Черт бы тебя подрал, Полина! Только посмей еще хотя бы слово сказать в адрес Леши! Если тебе так не терпится увидеть, какова я в гневе, то сейчас самое время выяснить это!

Меня трясет. Я не могу поверить, что говорю все это, что мне удается так легко формулировать мысли, которые вертелись в голове столько времени, но не находили выхода. И сейчас, высказывая все это, я не иначе как делю свою жизнь на до и после. Очередной раз.

Кроме нас двоих в столовой сидит еще с дюжину преподавателей, а Полина после продолжительной паузы заливается таким безудержным смехом, что мне на мгновение становится неловко, я озираюсь, но тут же беру себя в руки. Назад пути нет.

– Ну, Майка! Ну, удивила!

– Я не... Майка, – протестую впервые в жизни, хотя в действительности не люблю эту форму своего имени все время, что себя помню.

Полина смотрит с интересом, усмехается. Карты раскрыты, и ей уже не нужно влезать в роль старшей сестры, наставницы, ментора, чтобы строить со мной диалог.

– Хорошо, Майя Львовна, так лучше? Только объясни, пожалуйста, что именно тебя задело в моих словах? Предположение о том, что Иванов – пустышка? Зазнавшийся ребенок, с которым как минимум глупо пытаться строить серьезные отношения?

– Ты его не знаешь...

– Или намек на то, что глупая здесь только ты, раз позволяешь себе вольности средь бела дня в забитом людьми коридоре колледжа?

Я делаю глубокий вдох, оценивая масштабы невысказанных слов, танцующих на языке, пока язвит Полина. Они просятся быть озвученными, брошенными в ответ на обвинения, но я сдерживаюсь. Чего хотеть, я сама затеяла этот разговор, сама переступила черту, разве я не знала, что придется защищаться?

И вдруг мои плечи опускаются, мышцы расслабляются, злость улетучивается как по мановению волшебной палочки. Я осознаю, что защита – лишь признак слабости. А мне больше нечего бояться и незачем себя защищать. Рядом нет Лили, которая заслонит собой от опасности, даже если враг – это палящие солнечные лучи или всего-навсего невоспитанный пятилетка, высунувший при виде меня язык. Зато перед глазами – разбитое лицо Леши, с улыбкой уверяющего, что все в порядке. Разве после такого я могу оставаться слабой?

– Бог мой, Полина, – вздыхаю сочувственно, – попробуй быть немножечко добрее к людям. Когда-то, по-моему, у тебя получалось.

– А тебе желаю быть менее наивной, – фыркает та. – Ты вся такая воздушная, добренькая, славненькая, что аж бесишь. С чего ты решила, что у тебя с твоим Лешенькой все как в сериале получится? И жили они долго и счастливо? Нужна ты ему беременная, ага, конечно. С чего бы твоей истории отличаться от множества других, в которых мужчины разбивают женщинам сердца?

Я слушаю Полину в пол уха, просто даю ей возможность высказаться, а сама наконец вижу, что передо мной – обычная обиженная женщина, которая все это время шутила, улыбалась и вела себя по-дурацки, чтобы вызвать симпатию у окружающих, в то время как внутри у нее кровоточила старая рана.

– То, что тебя настигла беда в семейной жизни, не означает, что это ожидает меня и Лешу, – отвечаю уверенно и даже не обращаю внимание: впервые я вслух даю нам с Лешей шанс на более личную форму отношений, чем может быть у педагога и студента (в другой ситуации я бы уже залилась краской). – А если и так, – добавляю, – то с этим разбираться мне и только мне.

Произошедших во мне изменений не утаить от внимательных глаз Полины. Она молча откидывается на спинку стула, смотрит на меня долго, испытующе, пока не вырывается смешок из ее груди. Взгляд соскальзывает в тарелку с макаронами в соусе, по которой она елозит вилкой в попытке что-то на нее насадить.

– Кто бы мог подумать, Майя Львовна, – качает головой Полина, и ее слова теперь звучат куда щадяще. – Неужели ты и вправду выросла? Вау... Уходить тебе надо отсюда, давно пора. Это место съест любого. Знаешь, насколько глупо вычислять, кто распускал о тебе слухи? Здесь этим занимается каждый. Просто от скуки. Ты одна как божий одуванчик, только и делаешь, что даешь с собой поиграться, а сама ни разу не глумилась ни над кем. Слишком ты добрая, – вновь повторяет она и добавляет с мягким смехом: – Бесишь.

Она хочет сказать что-то еще, но видит кого-то позади меня и замолкает. Я оборачиваюсь – Джульетта Витальевна, директор колледжа собственной персоной. Стоит, величественно задрав подбородок, у входа в столовую, смотрит в нашу сторону поверх съехавших на кончик носа очков. Явно по мою душу. Кругленькой, на вид безобидной и ростом ниже меня, ей, тем не менее, всегда удавалось напустить на подчиненных страху. Но сейчас Джульетта Витальевна тоже кажется мне лишь одной из обиженных женщин.

– И доносить ничего не пришлось, – усмехается Полина. – У твоего сегодняшнего жеста доброй воли по отношению к Иванову было слишком много свидетелей.

Но когда я поднимаюсь из-за стола, она искренне желает мне удачи.

– Спасибо.

Моя рука сжимает Полинино плечо.

– Это за что же, дуреха?

– А ты знаешь, за все.

После занятия Джульетта Витальевна желает видеть меня в своем кабинете. Но следующие час двадцать я читаю Лешиным сокурсникам последнюю лекцию закопавшейся в больничных листах Ольги Владимировны, и когда сам Леша влетает в аудиторию спустя несколько минут после звонка, меня настигает запоздавший румянец. Леша громко извиняется и, вцепившись в меня глазами с первой секунды своего появления, уже не отпускает до конца лекции. Правда, одновременно с сигналом, свидетельствующим об окончании занятия, он срывается с места и первым выбегает из кабинета.

Он находит меня чуть позже, когда я направляюсь к директору: отделяется от толпы, торопливо шагая навстречу, и забавно тормозит кедами по скользкому полу, оказавшись рядом.

– Все носишься, – только и успеваю сказать, пока губы не растягиваются в улыбке и краска не приливает к лицу.

Кажется, мне не обязательно что-либо делать – внимательные наблюдатели и так способны прочитать правду у меня на лице.

Леша едва касается пальцами моего плеча и тихо спрашивает:

– Во сколько вы сегодня освобождаетесь?

– О, я как раз направляюсь к Джульетте Витальевне, вот она меня сейчас освобождать будет за непристойное поведение, – смеюсь я, пребывая в чрезвычайно приподнятом настроении, а Леша от моих слов вдруг начинает озираться словно в поисках упомянутой угрозы в лице директора.

– Что? Я не понял?

– Не бери в голову. Около пяти. Я освобожусь около пяти.

– О. Хорошо!

Он вновь улыбается, взбудораженный, как если бы у него сегодня был день рождения, а в пять часов ему предстояло задувать на торте свечи. Но при всей свой детской непосредственности Леша внезапно кажется мне повзрослевшим.

– Я буду ждать вас на улице, на крыльце, если точнее.

Я не успеваю ответить, Леша быстро целует меня в лоб и убегает. Так моя «медаль», врученная ему в первой половине дня, возвращается обратно.

Джульетта Витальевна не выглядит довольной, и мое сияющее лицо сильно контрастирует на ее мрачном фоне. В сущности, она никогда не бывает довольной, но сейчас ее расположение духа связано со мной. Я понимаю, что моя улыбка неуместна, но не могу от нее избавиться, просто не чувствую, что с моим лицом что-то не так.

– Я бы хотела обсудить ваши отношения со студентами, Майя Львовна, – с порога объявляет тему встречи директор, опуская формальности.

Не потому, что перемена короткая и надо поторапливаться, ведь нам обеим еще выполнять свои обязанности перед студентами, а просто Джульетта Витальевна всегда такая.

– С одним определенным студентом, – уточняет она и жестом предлагает мне присесть, чтобы самой остаться стоять и теперь быть выше, да еще и под защитой разделяющего нас письменного стола.

– Студенты говорят... Да что там студенты, преподаватели даже!.. И мне не хотелось никому из них верить, но сегодня я увидела своими глазами...

Всегда красноречивая, падкая на колкости и язвительность, Джульетта Витальевна с трудом подбирает слова. Она называет случившееся между нами с Лешей «проблемой», а по сути, озвучивает реальные факты наших взаимоотношений.

Я сижу и удивляюсь: неужто все настолько криминально? Невинный поцелуй в щеку? Серьезно?

– С какой же легкостью люди готовы положить тебя в одну постель с человеком ради сенсации, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать.

– Что..! Что вы себе позволяете, Майя Львовна!

Возможно, все они правы. Все они разглядели суть наших с Лешей отношений раньше, чем я сама догадалась. И все-таки это не повод лезть в чужие дела.

– Вы знаете, кажется, мне пора в декретный отпуск, – объявляю я и поднимаюсь с кресла, чтобы лишь директора возможности довлеть надо мной.

Конечно, Джульетта Витальевна с легкостью соглашается. Я оставляю всякие попытки что-то ей доказать и опровергнуть ее извращенное представление обо мне и о моей личной жизни, и на душе у меня становится еще легче. Я пожимаю ее полненькую руку с увитыми кольцами пальчиками и, улыбаясь, покидаю кабинет. Джульетта Витальевна, конечно, остается в недоумении от моего поведения и, должно быть, считает, что я совсем умом тронулась, – эта обиженная на жизнь женщина с таким многообещающим именем...

Часы показывают пять, но мне приходится задержаться на работе, чтобы разгрести бумажные завалы. Полины в кабинете нет, хотя ее вещи на месте. Видимо, теперь она меня избегает, правда это уже совсем неважно.

Все мои мысли о том, что там, снаружи, на крыльце меня ждет самый хороший мальчик на всем белом свете. Он ждет только меня одну и с места не сдвинется, пока я не выйду из здания. Стоит поторопиться.

Но когда спустя час я в спешке выбегаю из колледжа, снаружи никого нет...

Через мгновение сзади на мое лицо ложатся успевшие стать родными руки.

– Леша!

Я снимаю ладони, оборачиваюсь – угадала!

Он держит меня за руку, помогая спуститься по ступенькам. Мы не сговариваясь направляемся в расположенный поблизости парк. Никому из нас не охота разлучаться теперь, когда долгий день в колледже наконец окончен, и мы в праве делать все, что вздумается.

– Как ваше самочувствие? – спрашивает Леша, запрыгивая то на одну, то на другую скамейку; моя сумочка весело болтается у него на плече с каждым прыжком.

– Все замечательно! Тебе бы стоило побеспокоиться о собственном здоровье.

Леша касается рукою лица.

– А, вы про синяки. Это совсем не больно, честно. Подрался, обычное дело... То есть нет, нет, не обычное! – исправляется он, разглядев вопрос в моих глазах. – Это вовсе не значит, что я регулярно дерусь!

– А я всегда думала, что ты не из тех, кто стал бы влезать в подобные разборки.

– Значит... вы обо мне думали? – перекручивает Леша мои слова и глядит в упор, довольный собой.

Я вспыхиваю и отвечаю без слов, одним лишь взглядом: да.

– И Джульетта Витальевна не запугала вас думать такие мысли?

– Так ты знаешь, о чем мы с ней беседовали? Она и тебя к себе вызывала?

– Да, был разговор. Странно, впервые за все время вышел из ее кабинета как будто окрыленный.

– А ты, получается, часто бываешь в директорском кабинете?

Леша смеется.

– Подловили! Да, получается, я не такой хороший студент, как вы думали...

– Да нет, думаю, даже лучше...

Я останавливаюсь в тени дерева, и Леша оказывается рядом. Волосы у него торчат в разные стороны, глаза переливаются на солнце, улыбка – от уха до уха. Внезапно замечаю: а уши-то немного оттопырены! На щеке – родинка; выходит, ее я и поцеловала этим утром. Провожу по пятнышку большим пальцем, словно только теперь догадалась стереть с Лешиной щеки губную помаду.

– Я, наверное, никогда не смирюсь с тем, что буквально все в этом колледже догадались о моих чувствах раньше меня. Я такая глупая.

Леша вздыхает:

– Ох, пожалуйста, замолчите... – и склоняется надо мной, чтобы поцеловать.

А потом меня как будто отбросило назад. Все тело перехватило, сдавило жгутами, потемнело в глазах, в голове словно что-то взорвалось.

Становясь все дальше и дальше, Лешин голос попытался ухватиться за мое имя:

– Майя!

И в этот момент я погасла.