Сказка семнадцатая. Грустная

Я не могу держать себя в руках, но по привычке продолжаю это делать. Как обычно занимаюсь приготовлением завтрака, улыбаюсь, когда Майя с детским восторгом рассказывает о вечере, проведенном в компании чертей, но совершенно ее не слышу. Одновременно к ее счастью и к моему разочарованию, Майя не замечает, что сегодня я отсутствую. Этим утром меня нет: я осталась там, в тени возводимых стен ресторана, в свете софитов на пышной вечеринке нечистых, с кулаком, занесенным над разбитым лицом Иванова. Впервые за два года кому-то удалось отвлечь мое внимание от Майи. И этот «кто-то» – один из первых среди подручных небесного папы. Он же – самый ярый Майин поклонник.

В голове не укладывается.

– Уверена, что хочешь проводить меня? У тебя нет никаких планов?

Майин вопрос – формальность, способ проявления заботы, которой глупая девчонка не научилась с малых лет. Я чувствую, как ей не терпится услышать «Все нормально», чтобы со спокойной душой продолжить расспрашивать меня по поводу нашего с Максом «свидания», пока я завязываю шнурки. Я на автомате вру, приправляя ложь красивыми подробностями проведенного вечера: мне бы только не обращать на себя Майины подозрения и под видом обычного провожатого явиться в колледж. Оказаться там означает вернуться в эту ночь, к ресторану, и сделать все как полагается, прояснить ситуацию в отношении Иванова и довести начатое до конца. Конечно, он не обещал мне встречи на следующий день, мог даже напротив предсказать мои действия, пропустить занятия сегодня и поберечь, таким образом, свою жизнь. Но я знаю, что он не струсит. Теперь знаю. Не только потому, что накануне мне открылся новый Иванов. Не мямля, не глупый ребенок с пеленой влюбленности на глазах, а способный конструктивно думать небожитель. Но и потому, что я наконец-то могу его чувствовать, как всех остальных.

Как? Почему? По какой причине до сих пор обратная сторона мальчишки оставалась укрыта от моего сверхъестественного обоняния? Почему за столько времени я ни разу не усомнилась в его человечности? Не разглядела в нем признаков папы, не увидела крыльев, спрятанных за рюкзаком? Может быть, Кира права: я очеловечиваюсь, как большинство из нас. И моя ненависть к Иванову за его увлеченность Майей была настолько сильна, что превзошла мои способности черта. Эта мысль, несмотря на горькое содержание, заставляет меня улыбнуться (пусть и не самой счастливой улыбкой) – из-за своей банальности и гениальности одновременно. Теперь хоть что-то становится ясным в этой непроглядной тьме: я – без пяти минут человек. Остается решить, бороться мне с этим или смириться со своей участью.

А вот Майя, кажется, по-своему трактует мою улыбку. На ее лице появляется многозначительное выражение, типа «Ага, все понятно!» Только ничего ей не понятно, а сделанные ею выводы, как всегда, ошибочны. Если прежде за своими нежными чувствами я не придавала значения Майиной глупости, то теперь внезапно испытываю к ней не иначе как злость, пускай внешне никак это не проявляю. Да и далеко не сразу узнаю это чувство, от которого в желудке начинает кипеть, а горячие пузырьки поднимаются все выше по пищеводу после каждого произнесенного Майей слова.

Я должна ее любить, но сегодня она мне не нравится.

Я смотрю ей в глаза и впервые думаю:

как ты можешь быть такой дурой?

как ты до сих пор не разобралась, кто перед тобой?

почему ты веришь ему, почему продолжаешь верить мне?

я ночами пропадаю вне дома, а, вернувшись к тебе, не слышу ни упрека, ни вопроса в свой адрес – я тебе безразлична?

я рискую жизнью ради тебя, а ты даже представить себе не можешь, что вообще происходит вокруг!

тебя волнует только твой маленький выдуманный мир, в котором никогда ничего не меняется...

Я злюсь на Майю, ведь она беззащитна, хотя на самом деле мне стоило ее пожалеть. Я злюсь, потому что снова должна брать на себя ответственность за ее безопасность, принимать за нее решения, подставлять себя под удар.

И вдруг вспоминаю... что в действительности никому ничего не должна, а свои обязательства перед Майей я придумала себе сама...

Для нее эта поездка на работу ничем не отличается от всех предыдущих. А вот со мной за время, проведенное в дороге, происходит столько изменений, что голова идет кругом. Все мои знания, все чувства – старые, новые, – все прожитые годы, в общем исчисляемые столетиями, внезапно вступают в борьбу, и я... Я в растерянности! Я впервые не знаю, что мне делать. Но по привычке продолжаю держать себя в руках, ничем не выдавая творящееся внутри. А может, просто пока не знаю, как выразить такие сильные человеческие эмоции.

Внезапно становится душно. Футболка липнет к телу. Ступеньки, ведущие к крыльцу, кажутся бесконечным множеством подножек, желающих сделать мой путь в конец невыносимым.

– Лиля, все в порядке? – слышу и одновременно спотыкаюсь на ровном месте, пытаясь втиснуться в неожиданно узкий дверной проем.

Майя подхватывает за локоть, но если в другой день ее касание могло порадовать меня, то сегодня оно обживает кожу сильнее раскаленного утюга.

– Все нормально.

Взгляды окружающих свидетельствуют об обратном. Я изо всех сил стараюсь выглядеть обычно. Мысленно отдаю себе приказ в течение пяти секунд собраться. В отведенное время не двигаюсь, прекращаю дышать и заставляю сердце замереть, чтобы перезапуститься, глаза держу опущенными к носкам кед. Считаю до пяти, еле шевеля сухими губами. Наконец, на «пять» расправляю плечи, высоко задираю подбородок и делаю шумный глубокий вдох...

А когда мой взгляд фокусируется в пространстве, среди множества темных размытых силуэтов, движущихся перед глазами, один выделяется своей статичностью, четкостью линий. Словно я опять на балу.

Мне кажется, я вижу огромные белоснежные крылья, раскинувшиеся за его спиной. Я уже встречала их раньше. Чувствую исходящую от них энергию. Именно она придавливает меня к земле, отталкивает от этого места, словно защищает окружающих людей от чертовщины в моем лице. И именно эта чистая, небесная, внезапно такая сильная энергия заставляет меня воспрянуть духом, приободриться, чтобы быть способной противостоять ей.

Две пульсирующие точки у меня в голове, минуту назад казавшиеся проявлением мигрени, внезапно ощущаются напоминающими о себе рогами.

В какой-то момент окружающий мир перестает существовать. Теперь для меня есть только Иванов, воплощение всего света, представителем которого он является. Я знаю: вот я сделаю шаг навстречу – и растерянность отпустит меня. Подойду вплотную – и тело вспомнит, какой стороне оно по-настоящему принадлежит.

– Леша! Что с тобой случилось?!

Майя бросается вперед, и ее секундное беспокойство, вызванное моим состоянием, легко заменяется волнением о благополучии Иванова.

Почему он не залечил свои раны? Или его человечность тоже берет верх над небесными способностями?

Я недолго над этим думаю: вид перепуганной Майи – по-настоящему перепуганной за жизнь этого монстра – колет в самое сердце. В этот момент я понимаю, что, возможно, ошиблась: Майя заботится не только о себе. Но и не обо мне тоже. Она не получает ответа на свой вопрос, но касается лица Иванова, гладит места ушибов, берет его ладони в свои, как в какой-нибудь сопливой мелодраме, на которых помешана.

Злости становится больше. Она отрезвляет. Теперь я могу продолжать притворяться и, оказавшись возле парочки, принимаю обычный вид.

– Неважно выглядишь, Иванов, – бросаю с рядовым пренебрежением и мысленно надеюсь задеть его чувства.

Майя, конечно, одаривает меня осуждающим взглядом, но теперь ее реакция заботит меня куда меньше.

– Ты опоздаешь, – замечаю, глядя на часы. – Я бы поспешила на твоем месте.

Стоит дождаться, пока она уйдет, перед тем как бить Иванову морду. Но Майя, против своего обыкновения, не торопится. Естественно, Иванов заставляет ее задержаться одним своим жалким видом. Мне кажется, в Майе борются желание обнять этого урода и представление о реальных последствиях такого жеста, сделанного на виду студентов и преподавателей.

Наконец, его превосходительство согласно кивает:

– Со мной все в порядке, Майя Львовна. Я дрался из благородных побуждений, так что синяки мне вместо медалей.

Этот дурень действительно небожитель?!

– Тогда вот тебе еще одна награда!

Наверное, впервые за все время, что я ее знаю, Майя идет на небывалый риск. Она украдкой целует Иванова в щеку и тут же скрывается в толпе. Отважная дурочка.

Они стоят друг друга – это факт.

Я втаскиваю Иванова в мужской туалет по звонку, свидетельствующему о начале урока. Двое малолеток в ярких узких шмотках смотрят исступленно, застыв у окна с сигаретами в руках.

– С каких пор это туалет для телок? – оживляется один.

– Вот именно, – огрызаюсь я, оценивая их внешний вид, и легко признаю, что во мне больше мужественности, чем в них двоих вместе взятых. – Катитесь отсюда! Для кого только что звонок был?

Исходящая от меня угроза заставляет парней бросить сигареты.

– Замечательное поколение, есть чем гордиться, – гыркаю вдогонку и подхожу к окну, чтобы вдохнуть еще не рассеявшийся дым.

Иванов так и стоит, куда поставили: близко к стене и к выходу (для опоры и для бегства). Надо отдать ему должное: он не боится смотреть мне в глаза. Либо настолько шокирован, что не в силах переместить взгляд. А может, Майин поцелуй придает ему уверенности, в этом-то он имеет право чувствовать свое превосходство надо мной.

От переизбытка гнева я мечусь из стороны в сторону. Мне бы просто закончить начатое накануне и еще пару раз проехаться кулаком по физиономии Иванова. Настоящие нечистые не тратят время на пустую болтовню. Им не нужны слова. Они знают, как правильно поступить, потому что разделяют интересы всей своей братии и не сомневаются в их истинности ни на секунду. Поэтому, если что-то идет вразрез с их убеждениями, они отстаивают свои идеалы в бою, минуя всякие словесные дуэли.

Я вспоминаю об этом именно сейчас и понимаю, что от прежних нас – что темных, что светлых – практически ничего не осталось. И когда вместо драки я завязываю диалог, во мне говорит мое человеческое.

– Скажи что-нибудь, если хочешь. А то мне не хватит ни слов, ни кислорода, если я начну говорить все, о чем думаю.

Иванов словно и ждал моего сигнала. Как по написанному, он выдает на одном дыхании:

– Я – небожитель, прости. И мне давно известно, кто ты. Хотя это неважно, я отделяю свою небесную жизнь от земной. И я действительно люблю Майю и хочу быть с ней...

– Стой! Заткнись! Замолчи!

Снова как будто приступ мигрени. Я невольно касаюсь головы рукой.

– Это же бред! Какая любовь? Ты знал, что Майя носит ребенка Его Величества! Тебе поручили его убить!

Наверное, я выгляжу устрашающе, потому что Иванов выставляет вперед ладони, защищаясь, и, кажется, пытается сделать шаг назад, хотя назад – только сквозь стену.

– Давай поговорим, как нормальные люди, – предлагает он.

– Но ведь мы не люди!

– Но мы же ими притворяемся!

Эти слова обретают для меня особый смысл. Даже заставляют остановиться. Находясь под эффектом услышанного, я пытаюсь мысленно нащупать в себе границу между притворством и настоящим.

И с ужасом понимаю, что ее больше нет.

Как же мне теперь понять, что правильно?

– Отлично, – выдыхаю со смехом. – Значит, поговорим, как люди. Я тебя услышала: ты любишь Майю. Только я не верю в это. И хочу, чтобы ты услышал тоже: Майя – мой человек, и ты не встанешь между нами.

Я не чувствую былой уверенности, когда говорю это. Я уже не верю сама себе. Но не позволяю сомнениям овладеть мною окончательно, иначе что у меня останется, если не будет этой мечты о своем человеке?

– Ты правда считаешь, что Майя принадлежит тебе? – Иванов говорит куда убедительнее, чем я. – А что сама Майя думает об этом? Ты не спрашивала?

Я бросаю на него звериный взгляд. Он снова поднимает раскрытые ладони и, наконец, опускает глаза. Теперь на его лице появляется улыбка.

– Что смешного? – раздражаюсь я еще больше.

Дергаюсь вперед, желая выпустить когти, но что-то меня останавливает. Который раз. Иванов пожимает плечами.

– Ничего. Просто ситуация забавная. Говоришь, что не веришь мне. Значит, нет смысла тебя переубеждать. А я все равно скажу: я встретил Майю по чистой случайности, просто потому, что как-то раз она пришла на замену нашему преподавателю. И о ее причастности к потустороннему миру я узнал, только когда увидел тебя рядом с ней и определил, кто ты. Но все равно не стал разбираться и с первой же минуты, как понял, что Майя – самый важный для меня человек на свете, решил отказаться от неба и принять ее сторону. Во что бы то ни стало.

Его лицо снова становится непроницаемым, а глаза поднимаются ко мне.

– Ложь!

Действительно, нет смысла пытаться что-то мне доказать. Какая разница, что говорит Иванов, если я сама видела его, склоненным над кроватью Майи...

Я вспоминаю ту ночь, когда он объявился в нашем доме, и давление внутри черепа возрастает. Сжимаю зубы, словно сдерживаю что-то недоброе, рвущееся наружу. Иванов остается спокоен.

– Я чист перед тобой. – Он разводит руками. – Хоть и чувствую, что обязан объясниться, но только за свою скрытность. В остальном все это время я был честен с тобой и с Майей. А ты...

Его ноздри внезапно дрожат на выдохе, словно от злости.

– Ты получила приказ своего короля задолго до знакомства с Майей и продолжаешь его выполнять по сей день. Ты заботишься о ней, пока она носит в себе наследника. Через два месяца ребенок появится на свет и перейдет в руки своего отца, Майя потеряет жизнь, а ты вздохнешь с облегчением, закончив миссию, и еще через сотню лет забудешь обо всем случившемся. Вот это – правда. Так кто из нас двоих пытается обмануть и себя, и другого?

Его дерзкие слова, его вызывающий взгляд бесят меня до такой степени, что, не выдержав, я сгибаюсь в животе и хватаюсь руками за голову. Из горла вырывается страшный крик, из-под кожи с дикой болью пробиваются рога, и, окутанная черной дымкой сверхъестественной силы, я бросаюсь вперед, на Иванова. Его шея оказывается в моих руках. Чернота расстилается по полу, заползает Иванову под штанины и в рукава рубашки. Он не сопротивляется: может, потому что видит то, чего не вижу я, – то, что происходит за моей спиной...

Сильные мужские руки обхватывают меня сзади и оттягивают от жертвы. Я пытаюсь сопротивляться, но это же Макс, он умеет сделать правильный захват. Для меня единственный способ вырваться из его тисков – применить силу. Но его истерзанный вид, поразивший меня этой ночью и надежно закрепившийся в памяти, сковывает движения.

– Пусти! – рычу и дергаюсь, не сводя глаз с Иванова.

Он тоже не отводит взгляд. Но все еще остается в себе, в отличие от меня.

– Видно, я вовремя.

Макс заламывает мне руки. Ударом по ноге он заставляет меня упасть на колени. Я не оставляю попыток вырваться. Чувствую себя униженной.

– Что ты здесь делаешь?! Кто тебя звал?! Убирайся, придурок!

– Ты меня позвала.

– Я – что?!

– Я никак не могу отделаться от чувства, будто с тобой что-то не так. Что ты тут устроила?

– Макс! Ты – идиот! Перед тобой небожитель, ты не видишь?! Это он избил тебя прошлой ночью! Он не пытался помочь нам, он хотел нас подставить!

– Неправда... – вмешивается Иванов, но я не слышу.

– Его отправили избавиться от Майи и ее ребенка! Он был в нашем доме! Он хотел убить Майю!

Я задыхаюсь от криков и всхлипов. Рыдания – вот, что сидело внутри меня, просясь на волю.

В наступившем молчании Иванов признается:

– Это я убил его. Своего напарника. В белой маске. Я не хотел, чтобы он причинил Майе вред...

Его слова становятся последней каплей...

Я же догадывалась с самого начала! Но в результате оказалась такой же слепой, как Майя. И все, на что способна теперь, – это слезные отрицания:

– Неправда! Вранье!

Макс молчит. Иванов тоже не произносит ни слова. Они обмениваются многозначительными взглядами. Я приподнимаю лицо, чтобы понять, что происходит, и вижу, как Иванов благодарно кивает.

Голос дрожит.

– Нет. Не отпускай его...

Но поздно: небожитель направляется к окну – разбитому Максом окну – и с разбегу ныряет в проем, расправляя крылья.

Больше я не чувствую его присутствия.

Но мне не становится от этого легче.

Макс разжимает замок своих рук. Я падаю носом вперед, – рога тянут вниз, – но вовремя упираюсь ладонями в пол.

Со стороны, наверное, можно подумать, будто я преклоняюсь перед божеством – такая у меня поза. В добавок у меня болит в груди, болит в голове. Кажется, эта боль никогда уже не пройдет.

Я по-прежнему боюсь подняться и посмотреть в лицо Максу. Он не двигается и, я знаю, может прождать вечность в этом туалете, пока я оклемаюсь. А я все еще рыдаю и даже не пытаюсь как-то с этим бороться.

Я погрузилась на самое дно и теперь хочу насладиться своими страданиями.

– Все наладится.

Макс опускается на колени рядом со мной. Теперь его руки – объятия. Лоб касается моего уха, дыхание – шеи.

– Знаешь, твои рога по-настоящему прекрасны...