Сказка четырнадцатая. О настоящем, которое всегда можно починить

Я в широком строительном комбинезоне, доставшемся мне от папы. Изначально красный, он расцвечен пятнами зеленой, синей, желтой краски и приятно пахнет стиральным порошком. В нем вспоминаются чудесные вещи из детства, когда усатый папа носил такой же большой живот, как у меня сейчас, и казался необъятным, словно планета. Он красил в комнатах стены (каждая комната нашего дома имела свой цвет), большой загорелой ручищей смахивал пот со лба и просил принести ему кружку кваса. Белая пена оседала на усах, превращая папу в теплого летнего Деда Мороза.

Сама я, забравшись в папин комбинезон, чувствую себя скорее одним из новогодних подарков в тесном мешке.

Тусклые обои Лилиной спальни смотрят на меня невзрачным узором, напоминающим изображения микроорганизмов из учебников по биологии. Одна полоска сильно отстает от стены и представляется мне язычком на упаковке печенья. За такие штуки всегда охота потянуть, так что я поддаюсь внезапному желанию и дергаю край обоины, встав предварительно на табуретку. Толстая бумажная полоска трещит и оставляет белый рваный след на стене. Я чувствую себя по-детски счастливой, и время как будто на несколько лет отматывается назад – в те годы, когда мы с папой занимались ремонтом вместе.

А спустя три секунды в дверях появляется Лиля, в глазах – замешательство, кулаки – на уровне груди, сжимают продетые в петли маленького детского носочка спицы. Она молча оценивает обстановку – оголенный участок стены, обоину в моих руках, – и, я уверена, хочет сказать: «Все не так уж плохо, сейчас приделаем на прежнее место».

Но я слезаю с табуретки; гордо, как флаг, на вытянутых руках держу бумажную полоску и с улыбкой заявляю:

– Спальный ремонт официально объявляется открытым!

Лиля обреченно вздыхает, переводит взгляд на меня, затем смотрит в окошко, покусывает губу, и руки ее безвольно опускаются. Она еще раз вздыхает и на мгновение пропадает в коридоре. А когда возвращается, я вижу на ней уже другую футболку – старую, потрепанную, неизменно черную, с белым смайликом-черепушкой на груди.

Лиля повязывает на голову бандану и молча приступает к работе: убирает из комнаты ночник и прикроватную тумбочку, скручивает полосатый ковер, распахивает окно, вынимает из шкафа одежду, складывает все в картонные коробки из-под сервиза и микроволновой печи. Она действует четко, последовательно, ни на секунду не останавливаясь, словно по заранее написанному алгоритму.

Я растерянно наблюдаю за ней и не знаю, к чему приложить свои силы и желание помочь. Лиля просит о помощи всего раз.

– Вытяни руки.

Она снимает постельное белье, скрадывает как под линеечку, вручает мне. И снова отгораживается стеной независимости, принимаясь за раскручивание кровати.

– Помочь?

– Нет.

Тон приказной, и я по привычке слушаюсь, но отступаться не хочу: танцую возле Лили, прижимая белье к груди, заглядываю поверх плеча и жалобно ною над ухом от обиды за украденное веселье.

Понимаю: Лиля, наверное, думает, что ремонт – это ни капли не веселое, а очень даже трудоемкое мероприятие, сопряженное с опасностью. Тем более в моем положении. Несложно догадаться – все это я читаю по ее лицу. Но все равно продолжаю ныть и вздыхать, вымаливая хоть какую работу. Лиля молчит, но и не прогоняет из комнаты, иногда строго на меня косится, и тогда я притворяюсь, будто меня занимает вид из окна. Наша безмолвная борьба превращается в маленькую забавную игру, основное правило которой – молчание.

В попытках как-нибудь себя использовать, я ношусь по квартире и хватаюсь за любую работу: делаю для Лили содовую, от которой она отказывается тактичным жестом; предлагаю полотенце, хотя из нас двоих только я потею под лучами палящего солнца. Лишь вылазки на балкон доставляют удовольствие: легкий ветерок гуляет по коже, голова накрыта тенью спасительного козырька. Смотреть на небо невозможно, от чрезмерной яркости слезятся глаза. А вот от вида застывшей внизу фигуры щемит сердце, поэтому вниз смотреть тоже не хочется. От безделья я разглядываю маленькие фиолетовые цветочки, проросшие в горшках не так давно. Настоящая Лилина гордость: еще прошлой весной она убеждала меня, что посаженные ею семена никогда не пустят корни. Кажется, тогда я посоветовала ей сажать луковицы.

По возвращении в спальню я обнаруживаю кровать разобранной и, глядя на почти опустевшую комнату, осознаю: под занавес Лиля возьмется отодвигать от стены шкаф. Тот тяжелый, громоздкий, не надо пытаться его сдвинуть, чтобы понять это. Тут я Лиле точно не смогу помочь. Как и убедить в том, что верзила – из другой весовой категории, нежели она.

Решение приходит само собой: я возвращаюсь на балкон. Максим по-прежнему стоит внизу. Не то чтобы скучает, но единственное его развлечение – колода карт, так что я могу представить, каково ему.

– Пс, Максим, – зову я негромко, однако его лицо тут же обращается ко мне; темные глаза даже отсюда кажутся большими и бездонными. – Привет!

Застенчиво улыбаюсь и машу рукой. Вижу, как расслабляются плечи Максима, точно окаменевшие за время его «караула». Он отвечает мне доброжелательной улыбкой.

– Я знаю, зачем ты здесь.

– Правда?

– Угу. Лиля отказывает тебе в свидании, но ты так легко не сдаешься, верно?

– Ну...

– На правах второй хозяйки дома я хочу пригласить тебя в гости.

Максим смеется и благодарит:

– Спасибо, Майя, но не стоит беспокоиться. Я и здесь постою.

– Но Лиле нужна твоя помощь!

Вряд ли со мной согласилась бы сама Лиля.

Когда я возвращаюсь в квартиру, она стоит в коридоре, прислонившись плечом к стене, держит возле уха трубку телефона и напряженно молчит. Я смотрю на нее вопросительно, но она лишь качает головой, отводит взгляд и тяжело вздыхает:

– Сейчас, Людмила Ивановна.

Лиля кладет трубку и делает шаг в сторону двери. Поясняет, дергая за ручку:

– Иванов.

Она не успевает среагировать на треск дверного звонка, звучащего в ту же секунду, и лицом к лицу сталкивается с Максимом, а меня слишком ошеломляет новость о Лешином визите, чтобы я могла предотвратить столкновение.

– Какого лешего?

Лиля отпрыгивает назад, словно ее коснулись языки пламени. Максим же с героическим видом пожарного пересекает порог и уже оглядывается по сторонам в поисках огня.

– Что ты здесь делаешь? – допытывается Лиля – требовательно и растерянно одновременно.

– Где он? – вопрошает Максим.

– Кто? Кто где?

Они оба такие серьезные и сосредоточенные, что кажутся мне безумно смешными.

Я прислоняюсь с Максиму плечом, указываю на распахнутую дверь спальни, из которой можно увидеть очертания злосчастного шкафа, и подсказываю:

– Вон твой противник.

В ответ – недоуменный прищур.

Мои смешки отражаются в Лилиных глазах осознанием комичности происходящего. И я спешу капитулировать с места моего преступления до того, как разверзнется земля под ногами.

А Леша снова поет адресованные мне серенады под чужими окнами, и я думаю: проще нам с тетей Людой поменяться квартирами, чем исправить это обстоятельство.

Я остаюсь незамеченной, прячась за углом нашего дома, и наслаждаюсь песней, пока из окна на втором этаже не вываливается мужской ботинок.

– Сколько можно?! – жалуется в форточку голос.

– А мне нравится! – Тетенька с третьего этажа гнется через балконное ограждение, ищет глазами юного музыканта.

– Ну так и забирай его себе!

Леша растерянно смотрит наверх. Улучив момент, я подкрадываюсь к нему сзади, кладу руки на плечи и заглядываю в лицо:

– Бу!

Он смеется:

– Ни капли не страшно.

– Не напугала? Даже в этом наряде?

Я отступаюсь на шаг и оттягиваю пальцами штанины, демонстрируя всю нелепость своего вида. Однако Лешу интересует не комбинезон, а исключительно мое лицо.

– Кира Львовна, вы самая красивая на свете!

И я почему-то с легкостью ему верю.

Тишина в квартире настораживает, и сперва я пугаюсь: вдруг горе-любовнички друг друга поубивали? Но они втихую занимаются ремонтом, только и всего. Максим обрабатывает стены грунтовкой, а Лиля тянет белой краской по батарее. Не то чтобы они слишком увлечены процессом, но оба игнорируют наше с Лешей появление.

– Помощь нужна? – спрашивает Леша с улыбкой, пока я в растерянности обиваю порог Лилиной спальни.

Он делает шаг вперед и протягивает Максиму руку.

– Спасибо, не надо, – отзывается Лиля, запуская в Лешу огненным взглядом.

– А я бы не отказался.

Максим доброжелательно улыбается, принимает рукопожатие, и я чувствую себя безмерно благодарной ему за это.

– Но тем не менее откажешься, – настаивает Лиля.

– Да нет вообще-то.

Он делится с Лешей необходимыми инструментами и поручает нарезать рулон обоев, готовить его для поклейки.

– Руки лишними не бывают.

Леша передает мне рюкзак и гитару. На предложение надеть комбинезон отвечает отказом, но под давлением моего преподавательского статуса сдается и залезает в другую пару разукрашенных штанин.

– Вот и славно, – улыбаюсь я, поправляя воротник его комбинезона и довольствуясь хотя бы какой-то победой за сегодня. – Теперь мы с тобой одинаково глупо смотримся.

– Так вы именно этого добивались, Майя Львовна?

– Пф! – издает Лиля с явным намерением озвучить очередную насмешку, но тут же получает от Максима замечание по поводу не закрашенного участка батареи и, насупившись, утыкается в него носом.

Мне кажется, в этот момент над ее головой можно увидеть грозовые тучки. Если включить воображение, конечно, а его у меня хоть отбавляй.

Леша берется за работу, параллельно обменивается парой-тройкой слов с Максимом. Тот занимается делом в своей парадной одежде, однако пока еще выглядит чистеньким. А Леша в первый же миг заляпывает клеем один кед и разукрашивает второй, наступив на газетную страницу с лужицей краски.

Дело спорится, но не слишком весело – в основном в тишине, совсем не соответствующей моему первоначальному замыслу. Я пытаюсь заговорить с ребятами, но они в неловкости отвечают односложно, развить хотя бы одну тему у меня не выходит. И когда внезапно находится решение, спрятанное на дне выдвинутого в центр комнаты шкафа, я не гнушаюсь немедленно им воспользоваться.

Резкий всполох музыки, рожденный динамиками старенького магнитофона, заставляет подскочить на месте не только меня, но и Лешу, Максима и даже Лилю.

– Простите.

Я виновато улыбаюсь и убавляю громкость. Лиля оборачивается ко мне и ошеломленно смотрит на расцвеченную яркими наклейками реликвию. Максим перехватывает ее взгляд и, в отличие от меня, сразу понимает, в чем дело. Довольно улыбается.

– Как раз музыки не хватало, – одобрительно кивает Леша, но морщится. – Только... найдется песня поспокойнее? Не саундтрек к «Изгоняющему дьявола».

Запись действительно режет слух диким сочетанием грубых ударных и острых гитарных звуков с высоким, будто слегка опьяненным голосом. Пол солиста определить трудно, как и язык, на котором он исполняет песню.

– Это единственная кассета, которая здесь есть. – Мой палец ложится на кнопку «стоп» на магнитофоне. – Но я выключу, если не нравится...

– Не надо, – останавливает Максим. – Послушаем, какая музыка нравилась когда-то Лиле.

Мы с Лешей испуганно переглядываемся и, кажется, даже перестаем на время дышать, ожидая, когда нас накроет обломками от взрывной Лилиной реакции.

Но взрыва не происходит.

– Интересно, кто исполнитель, – усмехается Максим так, будто знает что-то, чего не знаем мы. – Дай-ка, Майка, мне кассетник.

Он разглядывает подписанный от руки вкладыш, и его улыбка становится шире.

Леша оказывается куда доходчивее меня, за что мне ужасно стыдно. Он резко оборачивается к Лиле и делает шаг назад, будто видит в ней какую-то угрозу.

– Неужели ты...

Лиля краснеет, хмурит брови, смотрит в пол. А затем вдруг решительно шагает вперед, выхватывает из рук Максима кассетник и заявляет, обращаясь к Леше:

– Если когда-нибудь заявишься с электрогитарой и усилителем в обнимку – получишь мастер-класс настоящего профессионала! Молокосос...

Я все еще с трудом могу понять. Почему за столько времени Лиля не призналась мне, что была участницей музыкальной группы, когда проживала за рубежом? Позже во время чаепития выясняется, что ее группа к тому же пользовалась популярностью среди подростков и молодежи.

– Я был ее фанатом, – признается Максим, с теплом проливая свет на их с Лилей общее прошлое.

Мы как раз все вчетвером сидим на полу рядом с тем самым волшебным шкафом, оказавшим мне услугу покруче открытия Нарнии. Между нами уже не куски обоев, а милые цветные чашки и тарелки с обедом.

– Жутко доставучим фанатом, – комментирует Лиля, не настолько рассерженная из-за факта раскрытия ее прежней личности, как пытается нам продемонстрировать.

– Настойчивым! – поправляет Максим лукаво и продолжает, обращаясь к Лиле: – Мы-то и познакомились после одного из ваших концертов. И если бы я не проявил тогда настойчивость...

– ...сейчас моя жизнь была бы куда более спокойной.

Я в который раз убеждаюсь, что Лиля не может быть равнодушна к Максиму. Иначе она не произнесла бы следующую фразу:

– Конечно, я помню тот вечер. Ты приперся на концерт в костюме, а твои волосы торчали ежиком. Я сразу поняла, что ты – псих.

– Но все равно не стала убегать?

– Ты же перегородил проход своим дурацким букетом. Сколько роз в нем было? Восемь, кажется?

– Я сбежал с похорон, – поясняет Максим специально для меня, наклонив ко мне голову.

Мы с Лешей не можем сдерживать смешки – так весело звучит эта история и забавно смотрятся ее рассказчики.

– Кстати, ваше выступление не слишком отличалось атмосферой от ритуала погребения.

– Такими уж мы были.

– Как вы назывались? – спрашивает Леша с неподдельным любопытством в глазах.

– «Драные кошки», естественно, – отвечает Лиля не без гордости, будто другого имени ее группа не могла носить.

– Выглядели они не лучше, чем назывались, – смеется Максим. – Лиля носила рваные колготы, берцы, красила губы черным и с ног до головы была обвешана пирсингом. Но она реально классно выступала. Старым кассетным записям не передать ее звучания. Живые выступления – вот, что по-настоящему сносило крышу нам всем.

– Да ладно, это все было не всерьез, так, баловство, – отнекивается Лиля, продолжая вертеть в руках кассетник. – Тем более, столько лет уже прошло...

– А сколько прошло, кстати? – интересуется Леша. – Неужели ты настолько старая?

Мигом сатанеющая Лиля точно разразилась бы громом, если бы не мой смех. Впрочем, Леша быстро учится на своих ошибках и грозных выражениях Лилиного лица, так что тут же просит прощения. В качестве извинений он сам продолжает тему, объясняя, что как раз сейчас играет в музыкальной группе с друзьями. Встретить живую легенду (пусть даже до сих пор ему не известную) – честь для него.

А чуть позже Лиля внезапно заявляет, одновременно шокируя и приводя меня в щенячий восторг:

– Насчет мастер-класса я не оговорилась. Найдешь оборудование – поиграем. Ближайшее время эта комната сойдет за репетиционную, а соседи и так уже ненавидят нас из-за твоих серенад, так что на них плевать.

Она говорит это Леше, но не смотрит в его сторону, а, пользуясь возможностью, прячет взгляд на стене, по которой разглаживает свежую обоину. Я понимаю, каких усилий стоят ей такие слова, так что зрительный контакт кажется совсем не обязательной формальностью.

Леша пребывает в том же шоке и по невнимательности опрокидывает банку, стоящую у него возле ног. После возится с ней и пролитым содержимым, сетует, но успокаивается, когда я принимаю верное решение:

– Пол тоже разукрасим!

Конечно, за один день мы не успеваем справиться со всей работой, и, когда наступает вечер, комната остается ровно на половину белой, наполовину – серой. Зато все мы узнаем что-то новое друг о друге и внезапно становимся ближе. Я чувствую себя безумно счастливой! И не хочу, чтобы это чувство больше меня покидало.